— Заходи, Жуковская, — сказала учительница. — Урок уже идет.

Память Дарьи подсказала, что учительницу зовут Ирина Николаевна. Было ей лет около пятидесяти, на мой взгляд. На голове женщины красовался пучок русых с проседью волос, но карие глаза отличались молодой зоркостью и живым взглядом. Голос она имела могучий – от которого хотелось сидеть смирно и не дышать.

— Вот, — я подошла к ней и сунула в руку записку, наскоро нацарапанную утром матерью.

Ирина Николаевна развернула записку, быстро прочла, нахмурилась и посмотрела на меня куда более внимательно.

— Как ты себя чувствуешь, Жуковская? — спросила она. — Учиться готова?

Я неуверенно кивнула. Ирина Николаевна нахмурилась еще сильнее, встала, обняла меня за плечи и повернувшись к классу, произнесла:

— Так, ребята, наша Даша на каникулах получила травму. Сотрясение мозга… прошу быть к ней повнимательнее: не толкать, не обижать. Поняли меня?

В ответ раздался нестройный гул голосов. Мне стало не по себе – голоса не все были сочувственные, мне послышалось и немного злорадное хихиканье…

— Возможно, у Даши какое-то время будут проблемы с памятью и учебой, — продолжила Ирина Николаевна, все еще держа меня за плечи, как немец пленного. — Но мы все ей поможем, правда, ребята?

Снова гул голосов, еще более нестройный.

— Ну все, садись, Жуковская, — учительница легонько подтолкнула меня в спину.

Я шла по проходу, а двадцать с лишим пар глаз смотрели на меня. Все места были заняты, кроме одного. Именно туда я и плюхнулась.

Спустя минут пять моя подружка и соседка по квартире Аленка Рябова плюхнулась рядом. Ее щека была распухшей, а в глазах стояли слезы:

— Жуб вырвали, — прошептала она трагическим шепотом, тыча пальцем в щеку. — Не надо было вчера так много конфет есть.

Начался урок, и я как могла, старалась сосредоточиться. Но едва началась перемена, как сзади в меня ткнули чем-то острым. Я обернулась, готовая навалять обидчику и встретилась взглядом с смеющейся рожей мальчика с огромными ушами и веснушчатым носом.

— Привет, Жуковская, — шепнул он. — Чего не здороваешься?

— Привет, — растерянно ответила я. — Извини, с памятью… того.

— А, — он хмыкнул. — Ну, дела! Даже лучшего друга не помнишь!

Я с сомнением посмотрела на него.

— Да уйди ты, Смирнов! — гаркнула на него Аленка, которая уже выплюнула свою вату. — Тоже друг нашелся! Если ты Дашке проходу не даешь с первого класса, это еще не значит, что можешь называть себя ее другом!

Ясно… Значит, этот лопоухий не дает мне проходу аж с первого класса… И вот что мне теперь с этим делать?

Но тут к счастью прозвенел звонок, и очередной урок начался. Мы писали перьевыми ручками, макая их в чернильницы. Чернила были фиолетовыми, пахли чем-то химическим и оставляли кляксы, если нажимать слишком сильно. Я насадила клякс в первый же день везде, где только могла. Аленка смеялась: