Я устало вздохнула. Спорить было бесполезно: решение в его голове всегда принималось задолго до начала разговора, а поступок шёл впереди слов. Я перевела взгляд на чисто выметенный двор, аккуратную поленницу и полную бочку.
— Это тоже ваша работа? И воду принесли вы?
Серебристая голова едва склонилась. Эльф даже не соизволил разжать губы, чтобы подтвердить очевидное.
— Зачем? — Я прямо заглянула в его бордовые глаза.
Ответ последовал после долгой, натянутой паузы, словно Дроу с трудом подбирал нужные слова:
— Долг.
Конечно. Это слово он выбрал бы для любого поступка, который можно измерить руками — без эмоций, без благодарности.
— Рана на боку ещё не закрылась полностью, — я сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Вы меня вообще слышите?
Ответом была тишина. Он лишь едва заметно повёл подбородком, подтверждая, что услышал.
— И всё равно продолжаете работать через боль?
Он упрямо мотнул головой, закрывая тему без единого слова. Я прикрыла глаза, пытаясь справиться с глухим раздражением. Разговаривать с каменной стеной было бы проще: стена хотя бы не смотрела бы в ответ с таким леденящим спокойствием. Я оглядела двор и подняла взгляд на дом. Ставня на восточном окне, вчера стучавшая от ветра почти до полуночи, больше не болталась. Её держал новый брусок — неровно подогнанный, зато надёжный.
— Ставня — тоже ваших рук дело?
Ещё один скупой жест. На секунду мне до смешного захотелось рассмеяться. Недавно этот опасный чужак пытался задушить меня на смотровом столе, а теперь методично чинил мой дом, будто каждая доска, каждое ведро и каждый вбитый гвоздь могли хоть немного уравновесить то, что я сделала, вытащив его с края смерти.
— Это не долг, господин Дроу, — тихо, но твёрдо произнесла я.
Эльф посмотрел на меня в упор. В его тёмных зрачках не было ни злости, ни удивления — только настороженное непонимание. В этот миг я отчётливо поняла: для него мои слова звучали не благородно, а опасно. Слишком щедро. Слишком бесформенно. С точки зрения его выучки я только что предложила мир без счёта, а значит — мир, где настоящая цена прячется глубже обычного. С таким выражением на меня иногда смотрели безнадёжные пациенты, искренне уверенные, что лекарь заблуждается в самых очевидных вещах.
— Людей лечат не потому, что они полезны, — упрямо произнесла я, подбирая слова так, будто от них зависело больше, чем обычный спор. — И не потому, что потом с них можно что-то потребовать. Их лечат потому, что они ранены. Потому что иначе проходящий мимо становится хуже той раны, которую оставил без помощи. Без условий.