Когда я вернулась из чулана, прижимая к груди моток жёсткой верёвки, эльф по-прежнему лежал без сознания. Он вытянулся на полу неподвижной серой громадой, и если бы не багровые следы на моей шее и ломота в пояснице, эта картина могла показаться почти мирной. Почти — если забыть, что даже самый тяжёлый пациент в моей прежней практике обычно не пытался придушить лекаря сразу после спасения.
Я опустилась рядом с ним на холодные доски. Обнажённый, иссечённый старыми шрамами чужак выглядел слишком уязвимым для того, кто несколько минут назад едва не сломал мне шею. Именно это и было самым неприятным: во мне одновременно боролись врачебная неловкость, злость и здравый смысл. Связывать пациента унизительно. Оставить его свободным — опасно. Победил, разумеется, вариант, при котором у меня оставались хоть какие-то шансы дожить до вечера.
Я перехватила его тяжёлое запястье, ощущая, что даже в глубоком беспамятстве мышцы под пепельной кожей остаются плотными, словно туго натянутые канаты. Стараясь не потревожить свежие повязки, я принялась накладывать фиксаторы: верёвка ложилась мягко, не причиняя лишней боли, но достаточно надёжно удерживая сперва руки, а следом и длинные ноги.
Пальцы подрагивали, когда я затягивала первые узлы, но теперь это было уже не сомнение, а запоздалая реакция тела на страх. Безопасность медицинского персонала — не прихоть, а базовый протокол, особенно когда пациент дезориентирован, пережил тяжелейший геморрагический шок и способен сломать тебе шею одной левой. Оставлять его на холодном полу было нельзя, а поднимать такую тушу напрямую — верный способ окончательно добить собственную спину. Пришлось действовать по старой санитарской науке — через скользящую простыню.
Ухватившись за деревянный каркас, я изо всех сил подтянула узкую лежанку, которую по привычке называла кроватью, ближе к лежащему на полу эльфу. Сняв матрас, сбросила его рядом с телом. Обливаясь потом и матерясь сквозь зубы, я подсунула под эльфа плотное льняное полотнище и ухватилась за его края. Шаг за шагом, работая всем весом собственного тела, я волоком перетянула раненого на тюфяк. Потом, используя каркас лежанки как рычаг и подсовывая под матрас деревянные упоры, кое-как вернула его вместе с матрасом на место. Мужчина глухо застонал сквозь сжатые зубы, когда потревоженный бок прострелила боль, но новое кровотечение, к счастью, не открылось. Только убедившись, что он устроился на постели, я накрепко привязала свободные концы верёвок к дубовым столбикам каркаса.
Оказавшись в относительном удобстве над уровнем пола, я смогла наконец нормально заняться раной. Действуя уже на чистом автоматизме, я тщательно промыла края разошедшегося разреза, заново наложила прочные швы и зафиксировала свежую чистую повязку. Закончив с шитьём, я споро собрала окровавленные куски марли, испачканную простыню и обрезки его одежды в глубокий медный таз.