Я пошёл к двери.
Я знал, сколько шагов от стола до двери. Четыре. Я знал, где он будет стоять. Сзади, чуть слева. Я знал, на каком шаге он ударит. Когда я протяну руку к двери. Когда я буду смотреть на дверь, а не на него. Снизу вверх, от бедра, опущенной рукой, как бьют, когда стоят совсем рядом.
В протоколе я написал: убийца, скорее всего, ниже ростом. Я ошибся. Канал идёт снизу вверх не потому, что убийца ниже. Потому что высокий человек бьёт опущенной рукой, чтобы не замахиваться. Замах видно. Опущенную руку не видно никогда.
Шаг. Второй. Третий.
Я развернулся на третьем.
На секунду раньше, чем в протоколе. Одну. Секунда — это много, если считать её правильно. Я считал её весь год.
Стилет шёл снизу, от бедра, узкий, трёхгранный, с костяной рукоятью. Он должен был войти под левую лопатку, между седьмым и восьмым ребром, в четырёх сантиметрах от позвоночника. Он вошёл в левое предплечье, которое я выставил, разворачиваясь. В рукав сюртука, в сукно, в мясо, выше старого шрама от шашки. Скрипнул по кости. Застрял.
Кречетов смотрел на меня. Он впервые за весь год не улыбался. Он смотрел, как смотрят на покойника, который сел на столе.
— Ты же выпил, — сказал он.
— Чай был хороший, — сказал я.
Он рванул стилет на себя. Я вцепился ему в рукав здоровой рукой. Он ударил меня в лицо. Мы упали оба, на пол, у двери, в опрокинутые чашки. Кречетов был тяжелее меня, сильнее, он полжизни служил, сначала в кавалерии, потом в жандармах, и он умел. Он прижал меня коленом. Схватил за левую руку, за обшлаг, рванул. Пуговица на обшлаге не выдержала. Я услышал, как лопнули нитки.
Вот и пуговица, подумал я. Протокол сбывался по пунктам, как опись.
Я не успел додумать. Сверху хлопнуло. Сухо, как сломанная ветка. Браунинг девятисотого года.
Ямада, который стоял у стола с маленьким пистолетом в левой руке, выронил пистолет и схватился за плечо. За правое. Опять за правое. В то же место. Вера стреляла не в первый раз и знала, куда.
Кречетов вскочил. Посмотрел вверх, на чёрную щель у трубы. Потом на Ямаду. Потом на меня.
И побежал.
Ямада не побежал. Ямада левой рукой достал портсигар, вытряхнул на стол вторую бумажку, такую же, белую, конвертиком, развернул зубами и высыпал себе в рот. Проглотил. Сел на стул. Положил руки на колени. Закрыл глаза. Спокойно, как садятся ждать поезда.
Как садятся те, кто всё уже решил.
Я хотел броситься к нему. Разжать зубы. Сунуть пальцы в горло.
— Не надо, — сказала Вера. Она уже спрыгнула с лестницы, с чердака, и стояла в дверях кухни с браунингом в руке. За её юбку держался Стёпка, белый, с огромными глазами. — Не надо, Никита. Это сахар. Сахарная пудра. Я заменила обе.