Настя слушала его, не шевелясь. Сердце глухо и тяжело билось в груди. Она смотрела на его бледное лицо, на залёгшие у глаз тени усталости и понимала, какого колоссального, нечеловеческого труда стоил этому взрослому солидному мужчине весь этот осенний самоконтроль на семинарах.
— Но я не смог, — Сергей Степанович поднял на неё глаза, и в них была такая глухая, обезоруживающая обречённость, от которой у неё побежали мурашки. — Ничего не прошло. Я просыпался утром в своей идеальной квартире и понимал, что всё вокруг ненастоящее. А настоящее — здесь. Я закрывал глаза и снова видел, как ты упрямо скребёшь этот кувшин в шурфе, как сердито кусаешь губы под навесом в ливень... и тот поцелуй. Я помню каждое твоё слово, Настасья. Мой разум, который всю жизнь был моей гордостью, просто отказался подчиняться. Я задохнулся в своей правильной жизни без тебя. И когда ты первого сентября зашла в аудиторию и я услышал твой голос... я понял, что окончательно проиграл эту войну с самим собой. Он замолчал. В аудитории снова повисла звенящая, оглушительная тишина. Настя медленно, судорожно выдохнула, чувствуя, как к горлу подступает горячий, сладкий и одновременно пугающий ком. Перед ней сидел мужчина, который сорвал все свои внутренние замки, и его слова были чистой, сокрушительной правдой. Она смотрела в его глаза, её пальцы продолжали лежать в его тёлой ладони, и её железная броня, её двадцатилетний кремень сейчас плавились, не оставляя от прежней заучки ни следа.
Тишина в аудитории тридцать восемь стала удушливой. Настасья смотрела на его руку, бережно сжимавшую её запястье, чувствовала это невыносимое, пугающее тепло и понимала, что летит в пропасть. Он не нашёл в себе сил остановиться. Он сдался своему чувству и пришёл к ней, разрушив всё. Но она... она должна была найти эти силы. За них обоих. Память о сестре Свете и её собственный внутренний стержень рванули вверх последней, отчаянной защитой.
Настасья резко, с силой рванула руку на себя, разрывая контакт. Пальцы Сергея Степановича бессильно разжались.
— Сергей Степанович, вы женаты, — её голос сорвался, но она упрямо заставила его звучать громко и хлёстко. Лицо горело, а к глазам уже подступали горячие, обжигающие слёзы. — Вы женаты. И всё... всё, что вы сейчас сказали, просто разбивается об эту стену. Я... я так не могу. Простите!
За огромным трехстворчатым окном большой квартиры в старом кирпичном доме сплошной белой стеной валил тяжелый новогодний снег. Засыпало тихую улицу провинциального центра, глуша редкие звуки проезжающих машин.