— Марин, послушай, — перебил её Сергей, и в его голосе прорезалась почти умоляющая, отчаянная нота мужчины, который пытается ухватиться за свой привычный мир, как за спасательный круг. — А может ты приедешь ко мне сюда на выходные? Завтра утром, сядешь на автобус до деревни, я тебя встречу. Поживёшь со мной в палатке, отдохнёшь от города. Приезжай, а?
— Серёженька, ну ты что, смеёшься? Какая палатка, ты же знаешь, я терпеть не могу этот походный быт, полевую грязь и мошкару. Я из этих студенческих лагерей давно выросла. Ладно ещё наши экспедиции от НИИ, где всё цивилизованно, генераторы работают и повара готовят, но ехать к вам на практику и два дня давиться этой вашей походной тушёнкой из алюминиевых мисок ради «романтики»? Ну уж нет, уволь. К тому же, ты забыл, что ли? У нас же ремонт в самом разгаре. Завтра приедет дизайнер, будем утверждать колер для стен в прихожей — как думаешь, графитовый подойдёт? И ещё мне нужно подготовить кое-какие документы: в понедельник иду к руководству, пора наконец продвигать твой проект. Так что давай ты спокойно докопаешь свои слои, вернёшься, и мы дома нормально посидим. Хорошо?Сергей Степанович слушал её, и этот правильный, логичный, абсолютно разумный мир графитовых стен, документов и продвижения его проектов казался ему сейчас бесконечно далёким и... ненастоящим. Марина была идеальной, безупречной женой и верным соратником. Но она сейчас выстраивала его будущее в городе, пока он здесь, в этой глуши, в одиночку медленно сходил с ума от чувства вины и непреодолимой тяги к чужой девчонке.
— Да, Марин... Ты права, — тихо, свинцовым голосом отозвался он, чувствуя, как его спасательный круг окончательно выскользнул из рук. — Извини. Глупость придумал. Работа важнее.
— Ну вот и отлично. Отдыхай, Серёж. Приедешь — всё расскажешь. Целую.
— И я тебя. Хорошего дня.
Он нажал отбой и медленно опустил телефон на столик. В палатке снова повисла глухая, давящая тишина. Новиков закрыл лицо ладонями, чувствуя себя последним подлецом. Он честно попытался вернуть жену в свою реальность, но её абсолютно разумный, деловой отказ оставил его один на один с этим лагерем, где все его мысли намертво заняла Настя Журавлёва. И от этого понимания внутри разгорался ещё более опасный, глухой и страшный азарт.
Прошло два дня. После того сумасшедшего утра в овраге между профессором и студенткой выросла глухая, ледяная стена. Сергей Степанович, сгорая от стыда, подчёркнуто держал дистанцию и лишний раз не смотрел в её сторону. Настя в целом была даже рада, что он отстал — её гордость и принципы требовали именно такого исхода, и она искренне надеялась, что на этом всё закончится.