Сергей Степанович стоял у стекла, заложив руки в карманы брюк, и неподвижно смотрел на кружащиеся в свете желтых фонарей хлопья. В комнате было полутемно, пахло хвоей, мандаринами и воском дорогих свечей. На столе остывал красивый праздничный ужин. Из проигрывателя тихо лился меланхоличный джаз.
Сзади бесшумно подошла Марина. Она мягко прижалась к его спине, обвила руками его плечи и уткнулась подбородком ему в лопатку. Её обручальное кольцо тускло блеснуло в полумраке. Это были родные, привычные за девятнадцать лет объятия, которые раньше дарили ему абсолютный покой.
— Серёж... ты опять где-то далеко, — тихо прошептала жена, чуть крепче сжимая руки. — О чём ты думаешь?
Сергей Степанович не шевельнулся. Он так и остался стоять, упрямо глядя в темноту за стеклом, не поворачиваясь к Марине и не обнимая её в ответ. Каждое её теплое прикосновение сейчас выжигало внутри него новую границу вины. Он физически находился здесь, в этой выверенной, благополучной жизни со своей прекрасной женой. Но его мысли, запертые в той тридцать восьмой аудитории под щелчок дверного замка, сейчас летели сквозь эту метель. К девчонке, которая нашла в себе силы сказать ему «нет».За несколько десятков километров от областного центра, в крепком деревенском доме, этот же самый снегопад плотно залеплял стекла старой деревянной веранды.
Настасья стояла у окна, прижавшись лбом к прохладному, покрытому морозными узорами стеклу. В комнате было жарко натоплено, пахло дровами и свежеиспеченными мамиными пирогами. На столе в углу лежала её зачетка — всё такая же пустая, напоминающая о грядущем январском кошмаре пересдачи.
Входная дверь с грохотом распахнулась, впустив в дом облако морозного пара. Из сеней в комнату с разбегу влетели одиннадцатилетние близнецы — раскрасневшиеся, облепленные снегом с ног до головы.
— Настя! Смотри, что папа с работы привез! — закричал Колька, победно потрясая в воздухе холщовым мешочком с новогодними подарками от профсоюза.
— Пошли скорее разбирать самые вкусные конфеты! — затараторила Танька, хватая сестру и увлекая за собой к накрытому столу.
Настасья вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она заставила себя улыбнуться, повернулась к родным и послушно пошла за ними — садиться на скрипучий стол, чистить мандарины и провожать старый год. Но её двадцатилетнее сердце, сорвавшееся с тормозов в пустой аудитории, продолжало бешено колотиться. Разбирая конфеты в шуршащих обертках, она упрямо видела перед собой только бледное, обреченное лицо профессора Новикова и его сильные, теплые руки, которые она так безжалостно оттолкнула.