К вечеру ливень утих, оставив после себя прохладу и тяжёлый туман, поднимающийся от озера. Настя сидела в своей палатке. Развешенная у входа кофта полностью высохла. Девушка сняла её с верёвки и на секунду задержала пальцы на мягком воротнике, чувствуя, как ткань до сих пор хранит едва уловимый, строгий запах его парфюма. Настя уже ловила этот аромат раньше — на раскопе, когда Сергей Степанович наклонялся к ней над бровкой шурфа, чтобы проверить зачистку земли. Она шумно выдохнула, упрямо тряхнула головой, прогоняя наваждение, и аккуратно сложила вещь.
В штабной палатке тускло горел подвешенный к центральной стойке аккумуляторный фонарь. Изнутри доносился тихий шорох бумаги. Настя осторожно приоткрыла полог и заглянула внутрь. Сергей Степанович сидел один за раскладным столом, методично сверяя дневные записи с полевыми чертежами раскопа.
— Можно? — тихо спросила Настя.
Профессор поднял голову, отложив карандаш.— Да, Настасья, заходите.Настя сделала два шага внутрь и аккуратно положила сложенную кофту на край свободного стула.
— Спасибо, — она чуть помедлила, глядя на свои кеды. — Высохла. И… за обед тогда тоже спасибо. С ящерицей.
Сергей Степанович спокойно кивнул, его лицо оставалось беспристрастным.
— Пожалуйста, Настасья. Дело житейское. Главное — вы не разболелись, а то у нас на раскопе каждый человек на счету.
Настя кивнула и повернулась к выходу. У самого полога она замерла, крепко сжав пальцами влажный брезент.Накатило глухое, злое бессилие. Сергей Степанович ни о чём не просил и не переходил черту, но именно этой своей правильной, невозмутимой заботой он раз за разом испытывал её стену на прочность. Ей отчаянно, до боли захотелось обернуться и высказать эту злость ему в лицо, разрушить его преподавательское спокойствие. Настя даже приоткрыла рот, но вовремя упрямо сжала губы. Если она заговорит об этом первой — стена рухнет.Сергей Степанович не вернулся к работе. Он так и сидел с карандашом в пальцах, внимательно наблюдая за её заминкой. Под брезентовым куполом штаба повисла короткая тишина. Снаружи глухо шумел засыпающий лагерь, где-то потрескивали остывающие угли костра, но здесь они оба застыли. Настя так ничего и не произнесла, резко толкнула полог палатки и быстро вышла в сырую лесную темноту.
Настасья возвращалась с дальнего раскопа в лагерь. Пётр Алексеевич сидел на раскладном стуле у входа в штабную палатку, методично затачивая карандаш маленьким складным ножом. Заметив её, он остановил руку, смахнул стружку со штанин и негромко, но отчётливо позвал: