Лика придумала расчертить белую помадку на небольшие квадраты, в которых сама кондитерским шприцем написала пожелания. Где-то были просто монетки, где-то — цветы, а где-то — слова «успех», «любовь», «радость».

Директор резал по линиям, квадратами. Мне досталась «любовь», я посмотрел на Веру, и мне безумно захотелось пригласить ее на танец. Нахлынула какая-то блажь, хотелось поделиться чувствами, но разум давил дурной порыв в зародыше. Ну а толку? Бессмысленно.

Но танцевать я ее все равно приглашу. А за лето постараюсь забыть. Не выбить клин клином — это не работает, просто другим человеком затыкается пустота в душе — а попытаюсь договиться с собой, ведь я-взрослый уверен, что все проходит.

Перед тем, как начать есть торт, я вдруг увидел в слове «любовь» и второе значение, и скосил глаза на Желткову, сидящую напротив в другом конце длинного стола.

Опять начались танцы под современную музыку. Девчонки вышли все, кроме Гаечки. Глядя на ее кислое лицо, я вспоминал: «В дымном зале все танцуют, и моя подруга в такт выделает дозу пота в дискотечный смрад».

Когда пришла пора медляков, Сашу пригласил Минаев, краснея и бледнея, а я побежал к Вере, но ее перехватил директор. Маму танцевал физрук, Кариночку — Памфилов, а я выбрал загрустившую маму Кабанова, подпершую голову кулаком. Она аж расцвела.

Танцуя по большей части со взрослыми, я караулил, когда освободится Вера, и то и дело ловил на себе хищный взгляд Желтковой. Ее по старой памяти никто не приглашал, пришлось Илью подговаривать. Рамиль не танцевал. Может, он и хотел, но стеснялся, потому что был ниже девочек.

Следующая песня — «Офицеры». Не под это хотелось бы танцевать с Верой, но уж что есть. Только я двинулся к ней в другой конец зала, как ее перехватил Кабанов. Я испытал укол ревности. Почему именно она? Ему девчонок мало?

И правда, чего это наши девочки скучают все, кроме Гаечки и Семеняк? Я пригласил сперва Лихолетову, потом Заячковскую. И наконец Вера освободилась! Прям как настоящий офицер, я протянул руку и чуть склонил голову. Вера коснулась моей руки, и мы двинулись по залу под «Энджи» Роллингов.

Восприятие изменилось, сузилось в точку. Нет, схлопнулось до единственно родного лица напротив. Сердце не заколотилось, не бросило в жар, я испытывал приливы нежности, желание обнимать, и еще обнимать, и еще, как перед длительным расставанием навсегда. Как перед марш-броском через пустыню с единственной флягой воды.

Хотелось замедлить время, снова и снова отматывать его назад и начинать с момента, когда она приняла приглашение на танец. Любовь — это наркота, страсть — тоже наркота. Не пробовал наркотики, но уверен, что они меняют восприятие точно так же или похожим образом, и кажется, что единственная мера счастья — вот этот человек.