— Что это? — спросил я.

— Чача, — ответил Плям. — Бабушка делает, настаивает на дубовой щепе. Пожалуйста, не выливай! Это не бормотуха, а дорогая штука.

— Верну после праздника, — пообещал я и забрал бутылку.

В этот момент в туалет ворвался директор и вытаращился на меня.

— Мартынов! Это что такое⁈

Я почувствовал себя дурачком, который обнаружил труп и взял в руки валяющийся пистолет за секунду до того, как ворвалась милиция.

— Это конфискация, — отчеканил Памфилов. — Мы за порядком следим.

— Да-да, за порядком. А ну дыхни! — Директор встал на цыпочки, Ден исполнил его просьбу.

Потом дыхнул я. Результат вызвал у дрэка удивление.

— Это мы с Вовкой, — вызвал огонь на себя Игорь. — Они забрали у нас чачу.

— Кто еще пил? — упер руки в боки директор.

— Только мы, — сказал Плям.

Директор поболтал бутылкой.

— Сколько тут градусов?

— Пятьдесят шесть, — ответил Плям смущенно.

— И вы чуть веселенькие? Ну-ну.

Заславский сделал вид, что покачивается.

Больше ничего не говоря, директор забрал бутылку и ушел.

— Это лучшая бабушкина чача, — пожаловался Плям. — Обидно будет, если выльет.

— Разве что в себя, — утешил его я. — Он ценитель, будет дегустировать.

Когда мы вернулись, я посмотрел на танцующих девчонок и понял, кто еще пил, по заливистому хохоту: Белинская, Семеняк, Зая и… Любка. Уж слишком развязно она себя вела, от смущения и намека не осталось. Ксюха и Юлька привыкли, они на дискотеке практикуют возлияния, а вот способности Заи и Любки противостоять мощному зеленому змею вызывали сомнения.

С высокомерным видом к танцующим приблизилась Баранова. Гниль из нее ушла, но она все равно считала себя выше других, причем во всех смыслах. Как бы невзначай Яна втиснулась в кружок девчонок и задвигалась, но аккуратно, с превосходством, что ли.

Центром внимания была Любка, выплясывающая в середине круга, и довольно ладно, все от нее заряжались азартом, не уставали хвалить Любку. Все, кроме Барановой. Лихолетова прогудела:

— Ты прям как царевна сегодня.

Баранова подхватила в свойственной ей язвительной манере:

— Царевна-лягушка, и кто же тебя поцеловал, что ты преобразилась?

Скачущая Любка чуть не споткнулась. Остановилась, будто подстреленная. Девчонки тоже начали останавливаться.

«Сейчас что-то будет, — подумал я. — Или, еще хуже, не будет ничего, кроме испорченного Любкиного настроения».

А ведь Семеняк и Фадеева помнят, кто Любку поцеловал! И я смутно помню, хоть и был в состоянии аффекта.

Ну, блин, Баранова, ну стерва! Хотелось ее вытащить и прочитать лекцию о человечности. Однако произошло странное: Любка гордо вскинула голову, посмотрела на Баранову испепеляющим взглядом, шагнула к ней и толкнула в грудь — та покачнулась и шагнула назад.