— Ага, Алтай его как барана на веревочке к нам в тихое место и привел, — уже во весь голос ржал Серый. — Ну, мы его приняли, как полагается, с распростертыми объятьями, а он снова за ножички свои хвать! А тут и Полкаша спикировал, да прям на голову ему, да давай топтаться и мурчать. Ну, понятное дело, зверь умный у тебя, абы к кому не пойдет. А тут явно признал!
— Ну да, и я узнал, правда, не сразу. Вырос он сильно прям. Да и ты, Калин, тоже вымахал будь здоров! Тебя я вообще не признал даже. Во какой стал — ручищи, что две мои, лицом так и вовсе другой сделался — серьезный совсем. Строгий какой-то.
— Ой, чё там было дальше! — теперь Сергей перебил Тошку. — Прикинь, мы все офигели такие. Алтай на него давит, значит: «Ты кто такой, откуда зверя знаешь⁈» А он орет в ответ: «Ты кто такой, почему мрякул у тебя, где Калин⁈». А мы уже и забыли, что Калин — это же ты у нас, ну, был когда-то. И тупим стоим. Алтай первый прочухал, о ком он талдычит. Ну, расспросили, уже без ору, спокойно. Друг, говорит, Калина ищу… Ну и пригласили мы его в гости. Так сказать, до выяснения, подтверждения личности, в общем. А этот твой, Гриня, как проспался, свалил восвояси, даж спасибо не сказал. Так и не появлялся больше. Мы ему все сказали, как ты просил, но запомнил ли он, не ручаюсь. Видок был у него нездоровый очень. Совсем прям нездоровый.
Кто сказал, что смерть — это плохо? Кто сказал, что смерть — это страшно? Страшно, когда твое тело выкручивается, как морской канат, в жилах кипит кровь расплавленным свинцом, обжигая немыслимой болью, голова пульсирует так, что блевать уже нечем, и кажется вот-вот, и из тебя полезут внутренности наружу. Вот это плохо, а смерть в такие моменты жизни — хорошо. Очень хорошо. Она желанна, как глоток воды в бескрайней пустыне, как самая прелестная дева в лунную ночь, как первый вздох при рождении… Гриня не кричал. На крик не осталось сил. Лишь хрипя изгибался он и бился о землю, роняя розовую пену изо рта. Глаза его закатились, являя миру покрасневшие белки, цвет кожи изменился, став серым, как пепел, такими же стали и волосы.
— Давай! — раздался ломающийся голос подростка. Дверь в глухое подвальное помещение без единого, даже малого, оконца ненадолго распахнулась, и на тело Грини плеснули водой сразу из нескольких ведер.
— Еще! — скомандовал все тот же голос.
И новая порция воды обрушилась на уже притихшего мужчину. Четыре пары внимательных глаз напряженно наблюдали за ним сквозь небольшую прорезь в толстой деревянной двери. Гриня застонал. Крупная дрожь била все тело. Он перевернулся на бок, и медленно подтянув колени к груди, еле слышно произнес: