– Вот оно.
Сличив блюда, она небрежно завернула свое в папиросную бумагу и, застав меня врасплох, протянула мне.
– Это вам.
– Но…
– Прошу вас. – Моя чуть ли не оскорбленная мина ее не смутила. – Его купили мы с Алисон. – Поправилась: – Алисон была со мной, когда я его покупала.
Мягко всучила блюдо мне. Растерявшись, я развернул его и уставился на наивный рисунок – китаец с женой и двумя детишками, вечные кухонные окаменелости. Я почему-то вспомнил крестьян на палубе, зыбь, ночной ветер.
– А я думала, вы научились обращаться с хрупкими предметами. Гораздо ценнее, чем этот.
Я не отрывал взгляд от синих фигурок.
– Из-за этого я и хотел встретиться с вами.
Мы посмотрели друг другу в глаза; и я впервые почувствовал, что меня не просто оценивают.
– А не выпить ли нам чаю?
– Ну, – сказала она, – из-за чего вы хотели со мной встретиться?
Мы нашли свободный столик в углу; нас обслужили.
– Из-за Алисон.
– Я ведь объяснила. – Она подняла чайник. – Все зависит от нее.
– И от вас.
– Нет. От меня – ни в малейшей степени.
– Она в Лондоне?
– Я обещала ей не говорить вам, где она.
– Послушайте, госпожа де Сейтас, мне кажется… – Но я прикусил язык. Она разливала чай, бросив меня на произвол судьбы. – Что ей, черт побери, еще нужно? Что я должен сделать?
– Не слишком крепко?
Я недовольно покачал головой, глядя в чашку, которую она мне протянула. Она добавила себе молока, передала мне молочник. Улыбнулась уголками губ:
– Злость редко кого красит.
Я хотел было отмахнуться от ее слов, как неделю назад хотел стряхнуть ее руку; но понял, что, помимо неявной издевки, в них содержится прямой намек на то, что мир мы воспринимаем по-разному. В ее фразе таилось нечто материнское; напоминание, что, ополчаясь против ее уверенности, я тем самым ополчаюсь против собственного недомыслия; против ее вежливости – против собственного хамства. Я опустил глаза.
– У меня просто нет сил больше ждать.
– Не ждите; ей меньше хлопот.
Я глотнул чаю. Она невозмутимо намазывала медом поджаренный хлебец.
– Называйте меня Николасом, – сказал я. Рука ее дрогнула, затем продолжала размазывать мед – возможно, вкладывая в это символический смысл. – Теперь я послушен своей епитимье?
– Да, если искренни.
– Столь же искренен, как были искренни вы, когда предложили мне помощь.
– Ходили вы в Сомерсет-хаус?
– Ходил.
Отложила нож, взглянула на меня.
– Ждите столько, сколько захочет Алисон. Не думаю, что ждать придется долго. Приблизить вас к ней – не в моей власти. Дело теперь в вас двоих. Надеюсь, она простит вас. Но не слишком на это уповайте. Вам еще предстоит вернуть ее любовь.