Ее истерика в пирейской гостинице; «предсмертная записка», сочиненная накануне моего отъезда, – как казалось тогда, чтоб насильно удержать меня в Лондоне. Вот она на Парнасе; вот – на Рассел-сквер; говорит, движется, живет. Черная туча окутала меня – виновность, сознание того, сколь безжалостно мое самолюбие. Горькая домодельная правда, какой она потчевала меня с первого дня знакомства… но все же любила, будто слепая, все же любила. Раз призналась: Когда ты меня любишь (не «занимаешься со мной любовью», а «любишь»!), это все равно как Бог отпускает мои грехи; и я подумал: снова софистика, снова духовный шантаж, – я-де ничто без тебя, ты за меня отвечаешь. Впрочем, и гибель ее – тоже в некотором роде шантаж; но тот, кого шантажируют, обычно верит, что чист, а моя совесть запятнана. Именно теперь, когда я так стремился к чистоте, меня будто швырнули в самую грязь; освобожденный от долгов, но повязанный собственными кредитами.
А Жюли – Жюли сделалась мне абсолютно необходима.
Не просто жениться, но исповедаться ей. Будь она сейчас рядом, я выложил бы все – и начал жизнь сызнова. Мне безумно хотелось вручить ей свою судьбу, вымолить у нее прощение. Лишь ее прощение в силах меня обелить. Я устал, устал, устал от лжи; устал от вранья чужого, от вранья собственного; но куда больше устал врать сам себе, ежеминутно сверять свой путь с биением чресел; их благо всякий раз оборачивалось пагубой для души.
И цветы – как вытерпеть эти цветы?
Я впал в смертный грех Адама, в самую старую, в самую чудовищную форму мужского себялюбия: навязал настоящей Алисон роль той Алисон, какую счел для себя удобной. Не развенчивал даже. Расчеловечивал. Что она сказала про того погонщика? Он заслуживал по меньшей мере двух пачек.
А я – я заработал одну-единственную смерть.
В тот же вечер у себя в комнате я написал письма Энн Тейлор и матери Алисон. Энн я поблагодарил и под настроение взял на себя львиную долю вины за случившееся; матери же (Гоулберн, Новый Южный Уэльс – вот Алисон корчит мне рожи: Гол-ворон, первый слог – каков город нынче, второй и третий – кому достанется завтра), матери адресовал неловкие – я ведь не знал, что именно ей писала обо мне Алисон, – соболезнования.
Перед тем как лечь, я снял с полки «Английский Геликон»; отыскал стихотворение Марло.
Приди, любимая моя! С тобой вкушу блаженство я. Открыты нам полей простор. Леса, долины, кручи гор. Мы сядем у прибрежных скал, Где птицы дивный мадригал Слагают в честь уснувших вод И где пастух стада пасет. Приди! Я плащ украшу твой Зеленой миртовой листвой. Цветы вплету я в шелк волос И ложе сделаю из роз… [86]