Этот конверт она оставила для Вас. Полиция его вскрыла. В нем не было никакой записки. Записку она оставила мне, но без всяких объяснений – просто извинилась.
Все мы буквально убиты. Это я не уследила. Только теперь, после ее ухода, понимаешь, что она была за человек. Неужели мог найтись мужчина, который не почувствовал ее настоящую душу и отказался жениться? Видимо, я ничего не смыслю в мужской психологии.
С глубоким прискорбием,
Энн Тейлор
P. S. Может, Вы захотите написать матери. Урну с прахом мы отошлем домой. Адрес такой: миссис Мэри Келли, д. 19, Ливерпуль-авеню, Гоулберн, Новый Южный Уэльс.
P. S. Может, Вы захотите написать матери. Урну с прахом мы отошлем домой. Адрес такой: миссис Мэри Келли, д. 19, Ливерпуль-авеню, Гоулберн, Новый Южный Уэльс.
Я взял в руки авиаконверт. На нем было выведено мое имя – почерком Алисон. Вытряс на стол содержимое. Пучок засохших, спутанных цветов: фиалки, гвоздики. Стебельки двух гвоздик туго переплелись.
Три недели прошло, как сорваны.
К собственному ужасу, я заплакал.
Но плакать пришлось недолго. Поди тут спрячься. Грянул звонок на урок, и вот уже в дверь стучится Димитриадис. Утерев слезы тыльной стороной ладони, я открыл. Как был, в пижаме.
– Ой, вы что тут?.. Опаздываем.
– Неважно себя чувствую.
– Да на вас лица нет, дружочек. – Напустил на себя озабоченность. Я отвернулся.
– Вы передайте первой группе, чтоб повторяла материал. И остальным то же самое.
– Но…
– Вы оставите меня в покое или нет?
– Как же я объясню-то?
– Как хотите. – Вытолкал его вон.
Едва шаги и голоса стихли – а значит, начались уроки, – я оделся и вышел из здания. Хотелось убежать подальше и от школы, и от деревни, и от Бурани – от всего на свете. Вдоль северного побережья я добрел до пустынного заливчика, сел там на валун, достал из кармана вырезки, перечитал. 29 июня. Итак, чуть не последнее, что она сделала в этой жизни, – отправила обратно мое нераспечатанное письмо. А может, и последнее. Я обиделся было на ее подружку; но затем припомнил плоское лицо Энн, поджатые губы, добрые глаза. Слог у нее чересчур выспренний, но нарочно добивать лежачего она не станет. Я таких знаю. И знаю скрытность Алисон: то она обернется железной женщиной, которой вроде бы все нипочем, то ломакой, какую ни за что не примешь всерьез. Перед смертью два этих облика сложились в один мрачный узор: она оказалась не из тех, кто угрожает самоубийством и глотает таблетки, зная, что через час кто-нибудь появится. Нет, она положила себе двое суток, чтоб умереть наверняка.
Я виноват не только в том, что бросил Алисон. С тайной непреложностью, что иногда связывает близких, я понял, что ее удавшаяся попытка – прямое следствие моего рассказа о собственной, неудавшейся; а рассказ я уснастил ехидными литотами, дабы приуменьшить провал. Но и на эту, последнюю удочку она не попалась. Ты знать не знаешь, что такое печаль.