– О чем ты думаешь?
– О том, как ты прекрасна.
– Ты правда не встретился со своей подружкой?
– А если б встретился, ты бы ревновала?
– Да.
– Значит, не встретился.
– Встретился ведь.
– Честно. Она не смогла выбраться.
– А хотел?
– Разве что из любви к живой природе. И чтобы сказать, что ее дела плохи. Я продал душу некой колдунье.
– Не некой, а кой.
Я поцеловал ее ладонь, потом шрам.
– Откуда он у тебя?
Согнула запястье, поднесла к глазам.
– Мне было десять. В прятки играла. – Шутливо распустила губы. – Уроки учить не хотелось. Я забралась в сарай, зацепила какую-то штуку вроде вешалки, загородилась рукой. – Она показала как. – А это была коса.
– Бедненькая.
Снова поцеловал запястье, опять притянул ее к себе, но вскоре оторвался от губ, усеял поцелуями глаза, шею, ключицы – до самого выреза платья; вернулся к губам. Мы пристально посмотрели друг на друга. Неуверенность еще дрожала в ее глазах; но в глубине их что-то растаяло. Вдруг она смежила веки, губы ее потянулись к моим, точно не найдя подходящих слов. Но не успели мы раствориться друг в друге, не сознавая ничего, кроме движений языка и тесной близости чужого тела, как нас прервали.
На вилле зазвенел колокольчик – мерно, однообразно и настойчиво, будто набат. Усевшись, мы стыдливо осмотрелись: вроде никого. Жюли повернула мою руку, чтобы взглянуть на часы.
– Это, наверно, Джун. Обедать зовет.
Я наклонил голову, поцеловал ее в макушку.
– По-моему, проще остаться.
– Она ведь искать пойдет. – Напустила на себя уныние. – Большинство мужчин считают, что она привлекательнее меня.
– Ну так большинство мужчин – остолопы.
Звон прекратился. Мы все сидели на коврике, и она разглядывала мою руку.
– Просто то, чего они добиваются, от нее легче получить, чем от меня.
– Это от любой можно получить. – Она продолжала изучать мою руку, точно та не имела ко мне никакого отношения. – А тип с фотографии получил это от тебя или нет?
– Я хотела, чтобы получил.
– Что же не заладилось?
Покачала головой, словно в затруднении. Но потом проговорила:
– Дело не в девственности, Николас. Тяжело было другое.
– Мучиться?
– Быть… вещью.
– Он плохо с тобой обращался?
Колокольчик заблажил опять. Она запрокинула голову, улыбнулась.
– Это долгая история. Потом.
Быстро поцеловав меня, встала, прихватила корзинку; я скатал коврик и перекинул его через локоть. Мы направились к дому. Но не успели углубиться в сосны, как я заметил краем глаза какой-то промельк слева, ярдах в семидесяти – восьмидесяти: темный силуэт, прянувший в гущу нависших ветвей. Я узнал не самого человека, а скользящее движение его тела.