– Мы верим ему? Он нам верит?
– Да.
Джун усмехнулась:
– Что ж, добро пожаловать, Пип.
Я растерянно взглянул на Жюли.
– Вы вроде говорили, что в Оксфорде изучали английскую литературу, – прошептала она.
В ее голосе вдруг послышался отзвук былых подозрений. Я встряхнулся, набрал в грудь воздуха.
– Шагу не ступишь, чтоб не наткнуться на аллюзию. – Улыбнулся. – Бессмертная мисс Хэвишем?
– И Эстелла.
Я перевел глаза с одной на другую:
– Вы это серьезно?
– Мы так шутим между собой.
– Ты шутишь, – поправила Жюли.
– И Мориса уговаривала с нами поиграть, – сказала Джун. – Результат нулевой. – Облокотилась на стол. – А ну-ка, поведайте, к каким выводам вы пришли сообща?
– Николас рассказал нечто невероятное.
Мне представился еще один случай убедиться, что сестры не ожидали от старика подобного двуличия, – Джун не столько удивилась, сколько рассвирепела. Пока мы в очередной раз раскладывали все по полочкам, я сделал открытие, до которого легко было дойти и раньше, сличив их имена: из двух близняшек Джун появилась на свет первой. Ее старшинство угадывалось в том, как покровительственно она обходилась с Жюли – в силу самостоятельности и лучшего знания мужской психологии. В режиссуре спектакля использовались истинные различия их характеров: одна разумная, другая неразумная, точнее, одна покрепче духом, другая послабее. Я сидел между ними, лицом к морю, следя, не мелькнет ли где-нибудь тайный соглядатай, – но если он и продолжал шпионить, присутствия своего не обнаруживал. Девушки принялись выведывать мою подноготную.
И мы сосредоточились на Николасе: на его родителях, его чаяниях, его бедах. Третье лицо тут кстати, ибо я вел речь о своем выдуманном «я» – жертве обстоятельств, сочетавших в едином человеке притягательность беспутства с неистребимой порядочностью. От расспросов об Алисон я быстро отделался. Свалил вину на случай, на судьбу, на законы избирательного сродства, на внутреннюю неудовлетворенность; и, в подражание Жюли, дал понять, что не хотел бы вдаваться в детали. Кончено и забыто, жизнь не стоит на месте.
Все это – неспешная трапеза, вкусная еда и рецина, бесконечные споры и догадки, вопросы сестер, близость обеих, одетой и почти обнаженной, новые подробности их прошлого (добрались до отца, до детства, проведенного под кровом мужской школы, до матери: перебивая друг друга, они взахлеб припоминали, как та садилась в калошу) – было точно на славу протопленная комната, в которую попадаешь после дальнего пути сквозь стужу; тепло камина, тепло соблазна. К десерту Джун освободилась от рубашки, а Жюли в ответ – от сестринской нежности, что вызвало лишь самодовольную ухмылку. Тело Джун все более властно притягивало взгляд. Лифчик едва скрывал грудь; трусики же не спадали с бедер только благодаря тонюсеньким белым завязкам. Я понимал, что Джун нарочно смущает мой взор и беззлобно кокетничает, – вероятно, в отместку за то, что ее так долго томили за кулисами. Будь я котом, непременно бы замурлыкал.