Похоже, она тоже вспомнила о тех ублюдках, потому что вдруг сжалась в комок. Только что целовалась с ним, а теперь вдруг отстранилась и ощетинилась, как ёжик. Бергей испугался сам себя, он и остановиться не мог, и продолжать боялся. Замер, не выпуская её из объятий.

А Тисса вдруг глубоко вздохнула, и словно в пропасть прыгнула, навстречу ему. Тут уже обоим стало не до мыслей и воспоминаний, никто из прошлого не стоял рядом. Ладони скользили по разгорячённой коже.

— Не спеши… Медленнее… Пожалуйста… Да…

Потом они лежали под овчиной и плащами, и боялись произнести хоть слово. Бергей сердцем чувствовал — надо бы что-то сказать ей, но не знал, что, и снова её боялся. Пока Тисса не заговорила первой:

— Ты знаешь, я раньше жалела, что не умерла тогда, яду не решилась выпить. А теперь не жалею.

— Правда? — с надеждой спросил Бергей.

Тисса промолчала, только прижалась ещё сильнее, доверчиво положив голову ему на грудь. Так они и заснули обнявшись, согреваясь теплом, пламенем, что разгоралось медленно, а вспыхнуло между ними только сейчас.

И пришла ночь, и осветил землю лик Бендиды, великой бессмертной охотницы. И засверкало в небе серебро, что стало ярче зимнего солнца. И случилось великое чудо богини, кое не способен постичь человек.

Вновь полусон обрёл власть над спящим разумом Бергея. Он вязко обволакивал, затягивал в себя, как в омут, из которого нет спасения. Медленно, неудержимо. Поначалу он не пугал, баюкал голосом матери.

«Спи. Не нужно бояться. Не нужно бороться. Здесь ты не встретишь зла. Лишь самого себя. Саму суть свою. Спи. Я жду тебя, малыш. Приди ко мне. Я жду…»

Но потом пришла боль, и невероятная тяжесть сдавила грудь, будто Бергей очутился под пятой великана.

Мышцы натянулись канатами, захрустели кости, кровь залила глаза.

Он словно утопающий рвался к поверхности, но не через зеленоватую равнодушную муть, а сквозь багровые сполохи в непроглядной тьме, в клубах конопляного дыма, отнимавшего разум там, в волчьих пещерах. Огненные зубастые пасти возникали на его пути, то тут, то там. Они не вредили ему, а будто приветствовали. Скалились не в злобе, но в необъяснимой радости.

Боль затопила меркнущее сознание и на зыбком краю его, срываясь в тёмную бездну, он, наконец, своротил неподъёмную глыбу, что не давала дышать. Отшвырнул прочь.

И тогда, освободившись от пут, спеленавших его, он вынырнул. И закричал.

Нет, не закричал. Запел, приветствуя серебро в небесах.

Он мчался сквозь ночь, ликуя, наслаждаясь свободой и мощью собственного тела. Нового тела. Такого могучего, такого непривычного. Он стремился познать границы этой невероятной пьянящей силы и власти, и, казалось, их не было.