Сердце норовило выскочить из груди, но она не могла себя заставить оглянуться, взглянуть, что там, позади.

Сколько продолжался этот бег? Она не знала. Время остановилось, а потом побежало назад.

Тармисара видела, как ветви одевались листвой, но не молодой весенней зеленью, а бурой, жёлтой, пожухлой. Но она оживала на глазах. Метель прекратилась так же внезапно, как и началась. Исчезли все звуки. Исчезли сполохи.

Она выбежала на поляну, залитую тусклым серебряным светом. Вокруг высился частокол елей. Крепость, которую никто не возьмёт.

Сердце никак не унималось, но теперь рвалось не от страха. Будто ушат ледяной воды опрокинули на Тармисару. Она знала это место, знала здесь каждую травинку. Знала, что должно произойти. Знала, но не верила.

— Обернись, тенью стань… — прошептали губы, — растворись среди чёрных ветвей…

Луна в небе внимала словам наговора, что был много-много старше леса, посреди которого звучал.

— Ты звала меня?

Тармисара обернулась.

— Где же ты был, Молния? Где же ты был…

Он молчал. Как всегда, когда его руки скользили по её разгорячённой коже, заставляя вздрагивать всем телом. Когда его ладони принимали в себя её груди. Когда он любил её так, что она забывала всё на свете, даже собственное имя.

Им никогда не нужны были слова, как не нужны они волку и его волчице.

Но он молчал и тогда, когда говорить следовало.

— Не для тебя она. Ступай себе с миром, Збел. И не смотри даже в её сторону.

— Брат царя моим сватом будет, ему так же ответишь?

Голос Молнии звучал спокойно, негромко. Он никогда не добивался своего напором в речах. Да и против кого напор? Против отца той единственной, для кого сияет солнце?

Он говорил спокойно, негромко. А в ответ слова, сказанные с усмешкой:

— Вот сам царь станет сватом, тогда и поговорим.

Сам царь…

Сам царь стал сватом для другого.

Тогда образумить отца попыталась Тармисара. Только чтобы крик в ответ услышать:

— Никогда тому не бывать! Слышишь? Никогда не пойдёшь за худородного, родства не ведающего!

— Залдас ему отец, а его сам царь слушает! И он с богами говорит!

— Залдасу он приблуда! Подобрал щенка, да взрастил, а самому и плевать на род, были бы зубы в порядке!

— И мне плевать!

— А мне нет! Пойдёшь, за кого скажу! И благодари, дура, скажу-то за достойнейшего. Как сыр в масле будешь кататься.

— Не приневолишь! Руки на себя наложу!

Не наложила. Стала мужней женой. Родила дочь.

Чью?

Только отцу, ставшему дедом, породнившемуся с царёвым другом, первейшим полководцем и был резон о том думать. А муж и в голову не брал, что жена уж не девка. То в давнем обычае, диком для спесивых эллинов, свысока глядящих на то, что не понимают и не поймут никогда. Сплясала девка в ночь Бендиды с кем-то, ну и ладно. В подоле не принесла и хорошо. А если принесла, то ещё лучше — плодовитость подтвердила. Завидная невеста. Чужая жена.