— Смотрим⁈ — кажется, перспектива обследования подвала привела Лялю в восторг.

— Туда действительно давно никто не заходил. И я не убиралась.

Не признаваться же, что гостей не ждала. И вообще, нормальные гости в хозяйские подвалы гробы не затаскивают.

— Погодьте, — дядя Женя вытер ладони о растянутые штаны, а потом эти же штаны подтянул. — Я сперва…

— А мне и тут неплохо. Вон, поставим куда в уголок и мешать не будет, — Игорек почесал переносицу. — Надо будет только… убраться…

Ульяна мысленно застонала. Просторный подвал, наверное, дело хорошее, если в нём хранить чего-нибудь. Те же гробы, к примеру. Или вот… ну, картошку, капусту. Да хоть бильярдные столы, которые маменька вместе с мебелью ещё когда вывезла и продала. Но вот убираться… мести.

Мыть.

И тут заскрипела дверь. Звук был низким долгим и протяжным. Прям до костей пробирающим. И захотелось попятиться, потому что повеяло из-за этой двери чем-то таким…

Таким…

Недобрым.

— Назад, — Мелецкий скатился со ступенек, чтобы дёрнуть Ульяну и за спину убрать. — Не знаю, что там, но надо уходить…

Раздался громкий хлопок.

Там, наверху.

А потом скрежет.

— Мамочки… — произнесла Ляля, неуверенно. — А нас заперло.

Так, спокойно.

Заперло. Как заперло, так и отопрёт. Бабушка вон хватится. Или Никитка устанет от уборки бегать. И вообще… дверь эта, пусть и железная, но ведь Мелецкий — маг. А дядя Женя одной рукой гроб поднять способный. Управятся.

И…

Что-то ухнуло. И завыло. Так, тяжко, с надрывом… вой этот пробирался под кожу, и сразу захотелось плакать. Вот горько-горько. Или смеяться.

Или и плакать, и смеяться.

А ещё бежать.

Далеко-далеко. И спрятаться. Точно. Спрятаться и…

Вой сменился утробным рыком, а следом пришло осознание, что не выйдет у Ульяны. Некуда бежать. И тогда…

— Нежить, — Ляля радостно подпрыгнула. — У вас тут нежить! Всамделишняя!

Точно.

Сплошная нежить. С самого рождения… и дальше только хуже. Демон, проклятье… матушка-ведьма… зачем Ульяне мучиться?

— Ах ты… — раздался сипловатый голос дяди Жени. — Ишь… разошлась, паскудина.

— Улька, ты чего?

— Н-не знаю… — Ульяна всхлипнула, чувствуя, как по щекам побежали дорожки слёз. — Жизнь-боль…

— Тараканова? — Данила обернулся. — Тараканова… ты это… не того.

— Н-не того… н-не этого… — Ульяна сползла на мешок картошки, которая вдруг показалась до крайности твёрдою. Вот будто камень, а не картошка. И это тоже огорчило, прям до глубины души. Что это за существование, когда даже картошка не правильная? — Я ничего-о-о…

— У-у-у, — донеслось из-за двери прежалобное. — А-у.

— У-а… — вырвалось у Ульяны и тотчас печально хлюпнуло в носу.