И — темнота. И тени бабочек — повсюду тени крупных, искрящихся серебром крыльев.
И опять Гульнара — смеющаяся, без шляпы, сверкающая красными глазами. И я, глядя на проклятую, нажимаю на кнопку диктофона и кричу в динамик: «Аноквосагенало!», а ответом — мёртвый голос Ланы: «Ищи ведьму на середине… А если ты не против бабушки…» И Яга ухмыляется беззубо со стены, поглаживая Кота. А письма выскальзывают из ящика и крыльями бабочек пришпиливаются к стенам — тропой от пола до потолка. И мои старые обои исчезают, сменяясь газетными вырезками и учебными шпаргалками. И символы «компаса», обжигая, расползаются по моему телу колдовской ветрянкой. И…
Я проснулась в холодном поту — с одним ощущением и двумя дельными мыслями. Ощущение — прежнее, будто я не спала ни минуты. А мысли — да, очень дельные.
Часы показывали десять утра, и Марьяна уже улетела, не оставив после себя даже смятого плющевого листочка. По старым светлым обоям скользили солнечные лучи, и, посмотрев на них, я вспомнила газетные вырезки и поблагодарила дурной сон. Надо было сделать это сразу после знакомства с Гульнарой. Надо найти её квартиру — ту, где она работала и жила перед исчезновением. Уверена, там полно зацепок — хотя бы по объёму работы. Плохо, что меня так нечисть запугала… и хорошо, что сном навеяло.
Кстати, надо попросить у Марьяны то чудодейственное снотворное зелье… Не то крышей же уеду и пропущу самое интересное — не узнаю, кто прячется за маской таинственной отступницы. И не пойму, жива ли проклятая.
Я хотел написать историю о магии.
Я хотел, чтобы кролики появлялись из шляп.
Я хотел, чтобы воздушные шары поднимали тебя в небо.
А обернулось всё грустью, войной, разбитым сердцем…
Шейн Джонс «Остаемся зимовать»
После завтрака, загодя переодевшись в уличное и собравшись варить кофе, я позвонила Бахтияру. Думала, он опять меня продинамит — или будучи по уши в делах, или отсыпаясь после ночных подвигов, или снова лишившись телефона, — но заклинатель удивил, взяв трубку после первого же гудка.
— Привет, — я сразу перешла к делу, — ты квартиру сестры осматривал?
— Конечно, — и Бахтияр явственно сдержал зевок. — Ничего особенного не нашёл. Тряпки, амулеты, зелья. А что тебя интересует?
— Бумаги, — я вспомнила, с каким жаром Гульнара говорила о поисках «бабочек», — планы и конспекты. Цифровой архив в компе — ссылки, история посещений, черновики работы.
— Компа у неё не было, только планшет, который пропал вместе с ней. И бумаг дома тоже никаких не было, — судя по возне, он одевался. Разбудила.
— А должны быть, — я выключила плитку и убрала турку с конфорки. — Да, у меня есть свидетель. Женщина, видевшая, как Гульнара разбрасывает бумагу. Если на письма она пустила черновик работы, то должен остаться исходник. Или наоборот, черновик. Если она от руки писала, то где-то лежит много заготовок и прочего материала. Подумай, — попросила я, — дома ли она работала? Или хату сняла? Когда квартиру осматривал, она выглядела жилой?