Но это ненадолго. Передышка — ненадолго.

На ходу выстраивая диагональный коридор и убегая по его «скату» прочь от внезапных сторожей, я понимала: «голова» будет в курсе. Уже в курсе. И встретит нас с распростёртыми объятьями. И если мы не расправимся с ней очень быстро, то окажемся в западне — и между двух огней, ибо охрана подоспеет на помощь шустро. В лучшем случае — между двух. А если ещё и обманутые подтянутся… Но если затеяли — коли полезли в кузов, — доведём дело до конца.

До цели мы долетели за минуту. Мой рукотворный коридор упёрся в стену, стремительно зарастающую ледяной коркой — тугие морозные узоры разбегались во все стороны со скоростью подожжённых пороховых дорожек, мерцали холодным серебром. Конечно, я права: готовится, тварь…

Дождавшись Даньку, я обернулась. Пространственная труба разрушалась, растекаясь по грязному подвальному закутку охровым туманом. Старший крестник стоял, пригнувшись, дабы не расшибить голову о низкий потолок. И едва дышалось — воздух затхлый, спёртый, пыльный. И резко холодало — морозные узоры утолщались, убегая по потолку, спускаясь на пол.

— Как дальше?.. — хрипло спросил «лис», присев на корточки.

Я молча передёрнула плечами, сняла куртку и, закатав правый рукав свитера, накрыла ладонью локтевой сгиб, оценивая состояние «угля». Горячий, пульсирующий комок гудел, как растревоженный улей, и казался таким… настоящим. Наполненным до краёв. И почти моим. Но я не обольщалась. Завтра мне всё равно будет плохо от переработки — и куда хуже, чем после побега из архива, — но это мизерная плата за способность творить маленькие чудеса. И использовать свои знания на полную катушку.

— Отойди, — попросила я, вручив Даньке куртку.

Любое пространство состоит из первичной пустоты. И из первичных стен — пустой «коробкой», без перегородок. Я потёрла ладони, сосредоточилась, закрыла глаза и увидела : сотни крошечных ручек разновременных ширм выпирали из толщи льда уродливыми наростами. Найти нужную — дело минуты.

Не обращая внимания на холод, я открывала ширму за ширмой. Лёд лопался и крошился, жёг кожу и сковывал онемением пальцы рук, но я и не через такое продиралась. Данька возбуждённо подбадривал сакраментальным: «Давай, Лёль, ещё один!..» И я, зажмурившись для полной сосредоточенности, так погрузилась в работу, что не сразу поняла — ширмы кончились. Мои руки провалились в пустоту, и «лис», быстро подхватил меня под мышки, прошмыгнув в открывшийся проём. В лицо ударил морозный ветер, и я открыла глаза.

Напротив нас, в тёмном тупике, в окружении вихрящихся снежных «змей», стояла приснопамятная бабушка Анжелы. Я видела её лишь раз и со спины, когда убирала «присоску», но узнала сразу. Вероятно, благодаря Наткиному артефакту и «не тому» воздуху. Высокая, сухощавая, прямая, как палка, закутанная в длинную старую шубу. Морщинистое лицо, изъязвленное многочисленными мелкими родинками, губы сухо поджаты, распущенные седые волосы — шевелящиеся снежные змеи, глаза — грязный лёд.