С минуту племянница молча сидела рядом, а потом подскочила:

— Пойду маму поцелую, — и улетела.

Ветер закрутил на дорожке опавшую листву, зашуршал ветками стекающего по стене дома багряного плюща. Я убрала за ухо чёлку, опустила глаза и поняла, что амулет придётся отложить. Дрожащими руками собрала корзинку, взяла трость и побрела по саду в очередной десятишаговой разминке. Кажется, я всё сказала, что хотела… а что недосказала, объяснят мама с наставницей.

Когда я вернулась, на скамейке сидела Нюся.

— Деля, что ты сделала с ребёнком? — спросила она шёпотом.

— А что? — я напряглась.

— Руся медитирует, — торжественно сообщила сестра, встав. — Заставила папу сесть рядом и держать её под ментальным колпаком, чтобы не отвлекаться. Велела до ужина не трогать. И, в общем, я кое-что слышала… — она достала метлу. — Я подумала… может, ты вниз захочешь?.. Ну…

Нюсе всегда было неловко из-за того, что мама у нас одна, но мне она не такая мама, как ей. В отличие от меня. Нас с братом приняли, вырастили, обучили и в критический момент защитили. Остальные сантименты я убила в себе очень быстро.

— Да, — я взяла корзинку. — И можно меня тоже до ужина не трогать?

— Одеяло, зелья и бутерброды, — выдвинула условие Нюся. — Валик под колено, запасной компресс и обувь потеплее. И никаких споров и «ещё полчаса». Прилетаю — и домой.

Я покладисто кивнула.

А через полчаса, отдав дань памяти, я обустроилась под сосной и десять минут просто дышала, ловя в хвойных просветах последние солнечные лучи. Змейка на солнышке, Деля, змейка на солнышке… Осталось закончить всего-то одно важное дело…

Помедитировав, я снова достала из корзинки почти законченный амулет и сразу же услышала шаги — шорох хвои.

— Илюх, привет, — я взялась за плетение.

— Ты это смоделировала, признайся, — он опёрся плечом о сосновый ствол.

— Признаюсь, — легко согласилась я. — Не люблю, знаешь ли, незавершённые дела. Висят хвостами и мешают жить.

— И совесть натирают, — подхватил Илья ехидно.

— Ой, не надо про совесть, — я фыркнула. — Это недоразумение я истребила в себе годам к двадцати пяти. Это не совесть, — подумала и добавила: — а может, и совесть. Просто я забыла, как она выглядит. Но я бы назвала это «давши слово — держи». Я задолжала тебе кучу объяснений. Если ты не против, то прямо сейчас и рассчитаюсь. Кстати, сядь. И дай руку. Хочу прикинуть, не ошиблась ли с размером.

— А что это? — приятель с подозрением изучал амулет.

— Накопитель. Такой тебе никто не сделает. Это знания Вещей видящей. В своё время у меня крышу сносило от её силы, а амулет вытягивает излишки тьмы и сохраняет, — я проницательно посмотрела на Илью: — Ты ведь поэтому от меня шарахаешься? «Белка», пару раз глотнув свободы и отобедав, окрепла и рвётся бить каждого, кто обижает её хозяина? А я, ясно дело, в самом начале списка обидчиков. А ты сущность контролируешь не очень. А если лишнюю возбуждающую тьму убрать, она уснёт.