— Тем более.

— Вы командуете всеми, кто входит в эту аптеку?

— Только теми, кто портит мне работу.

Она поставила рядом широкий стеклянный колпак.

— Накройте склянку. До прихода магистрата.

— Вы пять минут назад возражали против моего присутствия.

— И продолжаю. Но если уж вы незаконно принесли сюда возможный яд, я предпочитаю, чтобы им не дышал ребёнок.

Тиль из задней комнаты возмущённо сообщил, что всё слышал.

Мара не ответила.

Я накрыл склянку. Не потому, что она приказала. Потому что мера была разумной.

— Вы знали капитана Берга? — спросил я.

— Нет.

— Он бывал здесь?

— Я веду журнал заказов.

— Это не ответ.

— Я не могу помнить каждого покупателя за годы работы аптеки. За последние два месяца — нет, не бывал. Что происходило раньше, нужно смотреть в журналах Эмиля.

— Вы работали здесь меньше двух месяцев?

Пауза длилась недолго, но была. Мара перевела взгляд на склянку.

— Я сказала, что отвечаю за последние два месяца.

— Почему не за всё время после смерти мужа?

— Потому что в первые дни разбиралась с похоронами, долгами и испорченным товаром. Журнал вела нерегулярно.

Ложью это не звучало. Правда тоже не обязана звучать убедительно.

— Журналы покойного где?

— В шкафу за мной.

— Майор.

Ивар подошёл. Мара не преградила путь, но ключ сразу не дала.

— Сначала закончите с открытыми ящиками. В лаборатории нельзя одновременно разбирать три участка. Вы перепутаете изъятое.

— Мы не в лаборатории, — сказал я.

— Вы именно в ней. Просто пока стоите у прилавка.

Холод тронул основание шеи.

Я сжал пальцы в перчатке. В торговом зале было тепло: под окном гудела чугунная печь, на стекле оседал пар. Ивар расстегнул шинель. У Тиля покраснели щёки от беготни. Только мне стало холодно.

Это началось три недели назад. Сначала на рассвете мёрзли руки. Потом дважды не удалось удержать огонь на тренировке. Я отменил полёты, сославшись на работу комиссии. Вчера, когда Берг забился в судорогах, холод добрался до груди.

Я не сообщил врачу. Военные врачи умели хранить тайны, пока в деле не появлялась непригодность командующего.

— Генерал? — тихо позвал Ивар.

— Продолжайте обыск.

Слова вышли ровно. Я положил ладонь на прилавок, будто рассматривал клеймо. Под перчаткой дерево казалось горячим.

Мара смотрела не на моё лицо — на пальцы. Потом на ворот мундира.

— Когда вы в последний раз ели?

— Это относится к допросу?

— Пока нет.

Она обошла прилавок. Я выпрямился.

— Вернитесь на своё место.

— У вас дрожит левая рука.

— Я сказал…

Вдох оборвался посередине.

Грудь сдавило так, словно поверх мундира затянули ремни упряжи. Я попытался набрать воздух ещё раз. Получилось хуже. По позвоночнику прошёл холод, а следом хлынул жар — короткий, бесполезный, не достигший кожи.