В больницах никогда не бывает по-настоящему темно.
Я заметила это лет тридцать назад, когда Петя лежал в кардиологии, а я сидела над ним ночами: дежурная лампа в коридоре, зелёный огонёк над дверью, жёлтая полоска света под ней и мониторы, которые пищат так, будто считают каждый твой вдох и ни одному не верят. Теперь они пищали надо мной.
— Анна Григорьевна, вы не спите? — В дверь заглянула медсестра Галочка, молоденькая, лет сорока. Для меня теперь все молоденькие. — Давление мерить будем?
— Меряй, — разрешила я. — Всё равно ничего хорошего не намеряешь.
Она засмеялась как-то неуверенно, и я поняла, что угадала. Манжета зашуршала на руке. Рука стала совсем чужая, тонкая, в пятнах, с кожей как папиросная бумага, а ведь когда-то я подписывала ею приговоры, тысячи приговоров, и секретари шутили, что Ланская расписывается, как гвозди забивает.
— Девяносто на пятьдесят, — тихо сказала Галочка. — Я врача позову.
— Не надо врача. Сядь.
Она присела на край стула, как садятся свидетели, которые боятся сказать лишнее. За сорок лет в профессии я привыкла с одного взгляда видеть, как человек сидит, куда смотрит и что делает руками. Галочка теребила край халата, значит, понимала, что ночь последняя. Мы обе это знали.
— Дочке звонить? — спросила она.
— Ольга спит, у неё в Новосибирске четвёртый час утра. Утром позвонишь.
Утром звонить будет уже незачем, но вслух я этого говорить не стала. Пусть Оля поспит. Она у меня хорошая, только живёт далеко и звонит по воскресеньям ровно в десять, словно записалась на приём. Я сама её так воспитала, чтобы всё по расписанию и по форме. Кто бы мог подумать, что по форме можно и любить.
— Анна Григорьевна, — Галочка понизила голос, — а правда, что вас «железной Ланской» звали?
— Правда.
— А почему?
Объяснять было долго, а времени, судя по писку монитора, оставалось немного.
— Потому что меня нельзя было разжалобить, — сказала я. — Ни слезами, ни деньгами, ни звонками сверху. Адвокаты плакали. Прокуроры, бывало, тоже.
— Строгая, значит.
— Справедливая, — поправила я и сама услышала, как фальшиво это прозвучало.
Галочка всё-таки ушла за врачом, хоть я и не велела, и правильно сделала. Я осталась одна с монитором и с тем, о чём лет сорок не думала вслух.
Курбатов.
Сергей Курбатов, двадцать два года, слесарь с мебельного комбината. Январь восемьдесят четвёртого, мороз под тридцать. На складе готовой продукции убили сторожа: проломили голову и забрали выручку за смену. У Курбатова нашли двести сорок рублей, почти ту самую сумму, и признание, написанное на следствии. На суде он от признания отказался. Стоял за решёткой, худой, лопоухий, и повторял одно и то же: