— Не я. Не я. Гражданин судья, ну не я же.
А я смотрела в материалы дела. Протокол осмотра, экспертиза, деньги, признание, всё сходилось и всё было оформлено. Мне было тридцать восемь, это было моё первое большое дело об убийстве, и мне очень хотелось, чтобы всё было правильно. По бумагам так и вышло.
Пятнадцать лет строгого режима. В девяносто первом он умер в колонии от туберкулёза.
А в девятнадцатом году мне пришло письмо. Почерк старческий, неровный, адрес выведен печатными буквами, будто писавший боялся ошибиться. Он работал на том же комбинате в восемьдесят четвёртом и уверял, что знает, кто на самом деле убил сторожа и кто подбросил Курбатову деньги. Имени не назвал, обратного адреса не оставил.
Я к тому времени восемь лет была в отставке: читала лекции, ездила на конференции, консультировала, если просили. Могла бы пойти в архив, поднять дело, найти свидетелей, написать кому надо. Знакомые у меня оставались, меня бы выслушали.
Я положила письмо в ящик стола и сказала себе много правильных слов: анонимка, тридцать пять лет прошло, ничего уже не докажешь.
А по ночам вспоминала одну деталь. В протоколе осмотра склада был след обуви, рифлёная подошва сорок четвёртого размера, его записали и сфотографировали. У Курбатова нога была маленькая. Я помнила его старые ботинки со стоптанными задниками, явно не по размеру большие.
Я тогда не спросила, какой у подсудимого размер обуви, и не назначила экспертизу. Вопрос занял бы пять минут. Но всё и так сходилось, было признание, было поздно, хотелось домой.
Монитор запищал чаще. В коридоре застучали шаги, кто-то крикнул. Комната поплыла, потолок отодвинулся и помутнел, как вода в проруби.
«Надо было спросить», — подумала я. И успела подумать совсем уже странное: «Если бы мне дали ещё одно дело, хоть одно, я бы спрашивала обо всём».
Потом стало темно.
Темно было недолго.
Сначала пришёл холод, но не больничный и не тот, что тянет из щели в окне. Я лежала щекой на чём-то гладком и ледяном, и этот каменный холод шёл прямо в кость.
Потом пришёл звук: гул голосов под высоким сводом, шарканье ног, чьё-то покашливание. Так гудит зал перед оглашением приговора, когда все уже знают, чем кончится, и ждут только формальности.
Потом пришёл свет. Он шёл снизу, из-под моей щеки, бледный и голубоватый, как от экрана телефона в тёмной комнате, медленно гас и снова разгорался.
— Повторяю вопрос, — сказал над головой сухой раздражённый мужской голос. — Агния Вешнякова. Кто передал вам печать?
Я попыталась поднять голову, и тело послушалось как-то не так, слишком легко. Шея повернулась без привычного хруста, плечо не стрельнуло болью. Я оперлась на руки, приподнялась и увидела эти руки: тонкие пальцы с обкусанными ногтями, чернильное пятно от пера на среднем, узкое запястье с красной ниткой, повязанной бантиком, гладкую светлую кожу с россыпью веснушек.