Альберт некоторое время изучал лицо Аниты, поглаживая свой лоб пальцами. Изучал вдумчиво с полуприкрытыми глазами. Ни одна душа об этом не знает. Ни одна, кроме него. И её, естественно. Он навёл о ней справки, отрыл всю подноготную, и даже больше: его секретная служба по его велению откапывала всё и на всех. И сейчас не время раскрывать всем суть Аниты. В планах на долгую перспективу она ещё будет нужна, и тогда он выложит перед ней компромат, напомнит о погубленной жизни собственного ребёнка. И она будет делать то, что он скажет. Безапелляционно.

Анита будто прочла его мысли, остановила на нём взгляд и, замолчав, на мгновение замерла. Альберт улыбнулся и добродушно кивнул. Ангелок Анита ответила взаимностью и продолжила весёлый разговор с Богданом и, вновь схватившимся за фотоаппарат и поливающим вспышками окружающих, Павлом.

«Щебечи, щебечи пташка».

Альберт собирался налить ещё вина, выпить и пойти на улицу, чтобы выкурить сигару. Он потянулся к бутылке и наткнулся на оценивающие глаза Максим. Перед ней на столе лежал блокнот, пальцы ритмично постукивали по чёрному листу, где красным небрежным почерком написано: «НЕРВЫ». Рядом — дорогущий аудиоплеер с наушниками-капельками и айфон. Взгляд Максим явно больше, чем оценивающий, какой-то щипающий, прямой, но в глубине осуждающий, клюющий, только не так, как стервятник падаль, а как шавочка тявкающая на слона. И это не понравилось Альберту. Даже её роль — шавки.

— Тебе уже восемнадцать? — спросил Профессор.

— Угу, месяц как, — ответила Максим.

— Извини, что не смог быть на твоём совершеннолетии.

Они смотрели друг на друга, словно состязались — кто кого переглядит. Или, скорее всего, кто кого опустит ниже дна. Альберт не стал дольше принимать дерзновенный молчаливый выпад Макс, а начал созерцать изящные изгибы её тела, вытаскивая зигзаги её души.

Он повёл глазами по чёрной с глубоким декольте блузке. Шея Максим повязана свёрнутым платком с кроваво-красными и чёрными розами, причёска каре чёрных волос ниспадала до плеч, губы в чёрной помаде с красными окаёмками. «Всё чёрное. Да, лишь глаза как у матери, в которых не приведи господь отплыть от берега, горизонта уже не увидишь. Только светло-синие. Огромные». Альберт пристально всмотрелся в область глубоко разреза блузки, где пролегала тень ложбинки упругой молодой груди, и аж — слегка — вытянул шею. Максим засмущалась, постаралась несмелыми движениями пальцев прикрыться, но опомнилась и положила ладонь на аудиоплеер, намеренно глубоко вздохнула, приподняла грудь.

От взгляда Альберта не ускользнуло замешательство Максим, и он ядовито усмехнулся. Нет, не ложбинка и нежнейшее белоснежное тело привлекли его внимание, а горжет в очень уменьшенной копии, свисающий на золотой цепи, такой как был у гитлеровской жандармерии. Но и не сама бляха его заинтересовала, а то, что выбито на ней — по центру грааль овитый, словно змеями, розой и лилией. И в чаше этого кубка тонул глобус с территорией Руси, над которым с востока и запада склонились головами два цветка-змея. А под ним размашисто, крупными цифрами — 666.