Олег не хотел воспринимать только что с ним случившееся. Сейчас он обманывал себя — это худшее, что делает человек в своей жизни. Он списал видение на обычную галлюцинацию от усталости, или остаточное явление после принятия ЛСД, которое принимал чрезвычайно редко как подскок для постижения новых знаний. И очень следил, чтобы не перекрыть канал связи подсознания — души с духом. Хотя понимал, что это бред, никаких психоактивных веществ в крови давно не осталось, но лучше пусть будет так.

За свою жизнь Олег не выпил ни капли алкоголя и не выкурил ни одной сигареты, конечно, не считая нескольких косячков с травкой. Но сейчас он пристально посмотрел на бар в гостиной, предназначенный для гостей, и ему захотелось напиться. С какой-то необъяснимой надеждой он повёл глазами по портретам — портреты людей тем или иным образом повлиявшие на ход его жизни. Первым взирал со стены серб — Никола Тесла. За ним шли — Альберт Хофман, Менделеев, Ломоносов, Умберто Эко… Замыкал ряд из двадцати двух портретов — Ленин. Изначально Олег хотел поставить Ленина первым. Это его слова ещё в школе втемяшились намертво в мозг: учиться, учиться и ещё раз учиться. После каких Олег Стрелков шёл по жизни с фразой: «Только бесконечное движение ввысь!» Но Ленин из-за переворота семнадцатого года был причиной гибели его прадедов как по отцовской, так и по материнской линии.

На самом деле великих людей, повлиявших на сотворение собственного мира Олега, познания и понимания, было немного больше, но именно двадцать два портрета вывешены неслучайно. 22 июня, когда Германия напала на Советский Союз, 22 «барана» гоняют один мяч по широченному полю, 22 иерофанта, 22…

22 — очень значимое число в Каббале.

И вновь Олегу показалось — тень спрыгнула с дальнего окна кухни, вытянулась к нему по доскам пола и застыла.

— Ну её, — шёпотом произнёс Олег, мотнул головой, сбрасывая наваждение. Но, если Ди́ол узнает, что он сделал… Не хотелось даже представлять, какие изощрённые изобретения испробует на нём Диольюм. Они, в своём городе-лаборатории дошли до таких вещей, таких познаний и пониманий, таких опытов, что ужас неволей заливает твой разум. Что если эти знания попадут в руки — зверя. Но кто есть сам — Диольюм?

Олег сбросил марево воспоминаний, поднялся на ноги и подошёл к письменному столу, такому же древнему, как и пожелтевший телефон в прихожей. За этим столом он десять лет то успешно, то безуспешно рисовал карикатуры и чёртиков, изучал премудрости школьной программы, а иногда писал диктант под грозный голос отца и посматривал исподтишка на чёрно-белые фотокарточки голых женщин под тетрадкой: вот если бы батя заметил его порнушку — бедный Олежа летал бы по квартире как бешеная блоха под стеклянным колпаком на раскалённой сковородке.