Грубая рука согнулась на её шее и приблизила к бородатой щеке, на ухо шепнули губы:

— Привет, мадама.

Римма опешила: в салоне джипа сидели ещё два молодых человека — лет тридцати. Она постаралась отстраниться от пальцев на шее, но бородатый сжал её грудь второй рукой и произнёс:

— Бип-бип, поехали.

Испуганная Римма хотела обратиться за помощью к Дэвиду, её глаза наткнулись на лицо Дэвида в зеркале заднего обзора — взгляд наполнен ненавистью и презрением. Она с ужасом расширила глаза и поняла, что попала в очень серьёзную неприятность.

— Валентин… приветствует тебя, — сказал сидевший рядом с Дэвидом. Это был очень красивый мужчина, с очень тонкими усиками — густыми ниточками, доходившими до подбородка. Его ладонь с крупным перстнем-печаткой потеребила мочку уха, откуда свисал перевёрнутый чёрный крестик. Римма подумала, что люди не бывают такой красоты. Особенно мужчины. «Красавчик», — так она его назвала.

Как безропотная овца — страх пленил её — Римма смотрела на тянувшуюся руку со шприцем к её горлу. Она беспомощно, одними глазами умоляла не делать этого.

— Так надо, так надо. — Покачал головой Красавчик и ткнул длинную иглу со шприцем в её шею.

Они долго катались по городу, поили её шампанским, бородатый ни разу не ослабил хватку, держал её шею полусогнутой. Римма надеялась, что Дэвид опомнится. Что это всего лишь розыгрыш в день Валентина, ведь он с ней был так ласков, дарил цветы, дарил такую ясную улыбку, в эсэмэске написал, что любит. Но она окончательно разуверилась в своих тщетных надеждах, когда ей вкололи новый шприц. Сознание начало мутнеть, она проваливалась в чёрную дымку. Она успела подумать, что, если убьют — лишь бы быстро и как меньше боли.

Очнулась Римма, лёжа на спине, совершенно голая, ноги широко раздвинуты, из промежности вытекала жидкость. От холода она не могла свести зуб на зуб. Она осмотрелась. Её одежда валялась комком за жёлто-оранжевым нарисованным кругом на полу, в центре которого она и возлежала.

— Меня насиловали, — произнесла Римма хриплым голосом, шевельнулась, с пупка скатился бумажный лист. Она поднялась на ноги, трясущимися руками подобрала одежду. Повсюду разбросаны листки, наполненные строчками писанины и скрипичных ключей, серые и бурые склянки, огарки свечей, выбитые кирпичи из стен, на выцветших изодранных обоях — старые чёрно-белые плакаты каких-то танков и бронетехники, войск со знамёнами, солдат в касках.

— Где я? — простонала Римма. Она помнила во вспышках памяти, как над ней кружились тени лиц, десятки лиц, смех мужчин… и женщин. С ней совокуплялись, её тело извергало мощные оргазмы. Они творили с ней это ещё и ещё. По одному, по одной, и сразу по несколько — мужчины и женщины. Но ей, — Римма загорелась краской, — ей не было плохо. Она изведала что-то непостижимое, но прекрасное. И когда они оставляли её, лицо в маске склонилось над её лицом и произнесло: «Отдашь ребёнка нам».