А завтра уже нельзя.
Завтра нужно будет говорить с полицией, с опекой, с врачами, с управляющей компанией, с университетом, с работой, со школой. Завтра ее горе превратится в бумаги.
И в этих бумагах Даня должен был остаться рядом с ней.
Я обняла Варю.
Она сначала стояла напряженно, почти деревянная, а потом вцепилась в меня так, что стало больно.
– Сегодня можно, – сказала я ей в волосы. – Сегодня можно. Но не там.
– Где?
– Рядом с Даней.
Она отстранилась.
Глаза красные. Лицо белое. Губы дрожат.
– Я не хочу, чтобы он видел.
– Он уже видит. Ему страшнее, когда ты исчезаешь.
Варя закрыла глаза.
– Я не знаю, что ему говорить.
Соболев ответил раньше меня:
– Правду, которую он сможет выдержать. Не всю. Но правду.
Она повернулась к нему.
– Какую правду может выдержать ребенок, у которого, возможно, больше нет родителей?
– Ту, в которой он не один.
Варя молчала несколько секунд.
Потом кивнула.
– Я пойду к нему.
– Иди, – сказала я.
Она открыла дверь очень тихо. Даня лежал так же, отвернувшись к стене. Не спал. Я поняла это по его плечам.
Варя легла рядом поверх одеяла.
– Я здесь, – прошептала она.
Он не ответил.
Только медленно повернулся и вцепился в нее обеими руками.
Я закрыла дверь.
На кухне Соболев снова открыл блокнот.
Человек, который только что сказал "мне очень жаль", будто отступил. На его месте появился юрист.
Сухой.
Точный.
Неприятно спокойный.
– Сейчас будет хуже, – сказал он.
– Хуже уже было.
– Нет, Алина. Сейчас начнется то, что нельзя пережить эмоциями.
Я села напротив.
Он провел ручкой по странице и написал сверху одно слово:
Даня.
– Ближайшие дни будут решать, где он находится до оформления документов. Формально Варя его совершеннолетняя сестра, но это не значит, что органы опеки автоматически оставят ребенка с ней без проверки.
– Они могут его забрать?
– Могут временно разместить, если решат, что у него нет безопасных условий.
– Он не поедет в детдом.
– Я не сказал "детдом".
– Но ты это имеешь в виду.
– Я имею в виду закон.
Я отвернулась.
Иногда закон звучал как чужой человек в чистых ботинках, который входит в дом, где еще пахнет дымом, и просит документы.
– Ее исходные данные, – продолжил Соболев. – Ей двадцать два. Она работает медсестрой. Учится в меде. Постоянного отдельного жилья сейчас нет, потому что квартира непригодна для проживания. Родителей нет. Других близких родственников, которые могут сразу подтвердить готовность взять Даню, насколько я понимаю, нет.
– Нет, – сказала я.
– Только она и Даня.
Я сжала пальцы.
– Значит, шансов мало?
– Сложные. Но рабочие.
– Что значит рабочие?