Алина
– Мама.
Я открыла глаза не сразу.
Сначала почувствовала тёплую ладонь на щеке, потом маленькие пальцы, которые попытались разлепить мне ресницы с такой серьёзностью, будто от этого зависело будущее страны.
– Мама, втавай.
Я улыбнулась, ещё не открывая глаз.
– Уже утро?
– Да.
– Совсем утро?
– Совсем.
Я приоткрыла один глаз.
Александр сидел рядом со мной на кровати в пижаме с машинками, с растрёпанными после сна волосами и таким важным лицом, будто лично отвечал за восход солнца.
– А если мама ещё пять минут поспит?
Он задумался. Нахмурился. Потом уверенно покачал головой.
– Неть.
– Жестокий ты человек, Александр Максимович.
Он улыбнулся так широко, что у меня внутри стало тепло.
Я поднялась, притянула сына к себе и поцеловала в макушку.
– Доброе утро, моё счастье.
– Добое, мама.
Он обнял меня за шею, на секунду прижался всем телом, а потом тут же начал выбираться из-под одеяла, потому что двухлетний мужчина не мог тратить жизнь на нежности дольше положенного.
– Каша, – объявил он.
– Вот это деловой подход.
Я встала следом.
Квартира уже наполнилась утренним светом. Он ложился на кухонный стол, на чашки, на рисунок Александра, который вчера торжественно был признан домом, хотя больше напоминал спор между красным карандашом и зелёным.
Мы жили.
Утром варили кашу. Спорили из-за носков. Искали машинки под диваном. Я забывала выпить кофе горячим, Александр требовал “ещё сыр”, а вечером квартира наполнялась его смехом, и этого было достаточно, чтобы любой день не казался пустым.
– Садись, командир, – сказала я, усаживая его на стул.
– Я сам.
– Конечно сам.
Он взял ложку, окунул её в кашу и сразу же посмотрел на меня, проверяя, заметила ли я его самостоятельность.
Я заметила.
– Впечатляет.
Сын довольно кивнул и принялся завтракать.
Я поставила себе кофе, нарезала ему банан, потом всё-таки села рядом. На телефоне уже мигали рабочие сообщения, но я перевернула его экраном вниз.
До девяти утра я принадлежала не фирме.
Я принадлежала человеку с кашей на подбородке.
В дверь позвонили, когда Александр уже пытался доказать мне, что банан вкуснее, если его сначала положить на край тарелки, потом вернуть обратно.
– Это Инна Ивановна, – сказала я.
– Нина! – обрадовался он.
– Инна, – поправила я мягко, вставая. – Но она всё равно тебя поймёт.
Я открыла дверь.
Инна Ивановна стояла на пороге с аккуратной сумкой через плечо и мягкой улыбкой. Невысокая, добрая женщина лет пятидесяти, с тёплыми глазами и тем спокойствием, которое не покупается ни опытом, ни рекомендациями. С ней в доме становилось ровнее.
– Доброе утро, Алина Александровна.