Наклоняюсь к ней и осторожно, двумя пальцами, трясу за то самое обнаженное плечо. Кожа под пальцами теплая и неожиданно мягкая.

— Полин. Эй. Проснись. Твой четвероногий монстр явно хочет на улицу. Или на завтрак. Или на мировой рекорд по прыжкам на месте. Давай угомони, я ещё поспать хочу.

Она издает сонное, глубокое «мррф», которое больше подошло бы большой кошке, поворачиваться всем телом на бок, и решительно закидывает на меня свою голую ногу. Затем бормочет что-то неразборчивое, похожее на «еще пять минут, Бублик, не ори», и ее рука обнимает меня за талию. Ее лицо теперь уткнулось мне в плечо, и дыхание теплое, ровное щекочет кожу на шее. Я замираю. Не могу сдержать широкой, дурацкой ухмылки, которая расползается по лицу сама по себе. Вот это поворот. Цербер в объятиях. И главное, сама инициатор захвата. Без объявления войны. Вероломно, во сне.

— Так, ну ты, конечно, устроилась отлично… — говорю я в пустоту, не решаясь пошевелиться.

— Поля, серьезно, — повышаю голос, слегка щекоча ее ребра свободной рукой. — Собака. Писать хочет. Или есть. Не знаю… Может и то, и другое. Но выглядит он очень требовательно. И смотрит так, будто я лично украл его кость и съел на глазах у всей стаи.

Бублик, увидев, что его хозяйку пытаются поднять, подходит к кровати, ставит передние лапы на край и делает самое виноватое и несчастное лицо, какое только может сделать пес его комплекции

— Полина-а-а, — тяну я уже более настойчиво, чувствуя, как смех подкатывает к горлу. — Твоя собака требует внимания. А твоя нога… — мой взгляд снова, против воли, скользит к тому самому обнаженному бедру, которое так и лежит на мне, будто на своем законном месте. — … требует, пожалуй, слишком много моего личного внимания. Просыпайся уже.

Что-то бормочет еще раз, как будто ругается на какой-то сонный кошмар, и вдруг вздрагивает всем телом. Ее пальцы, лежащие у меня на боку, непроизвольно сжимаются, впиваясь в кожу короткими ноготками. Затем она медленно, мучительно медленно, будто поднимая тяжеленный груз, открывает глаза. Долгие секунды ее взгляд мутный и несфокусированный от сна, блуждает по потолку, затем с неохотой опускается на мое лицо. И вот тут начинается самое интересное. Я вижу, как в ее карих глазах, обычно таких колючих, проносится целая буря в замедленной съемке: туманное непонимание: «Где я?». Мгновенное, хлопающее осознание: «О Боже, это он!». Волна чистой паники: «Что я делаю⁈». И, наконец, сокрушительное смущение, от которого ее щеки покрываются густым румянцем, идущим аж до ушей.

— Вот же… черт, — выдыхает она хриплым, спросонья голосом, в котором смешались ужас и досада.