И тогда его губы становятся увереннее. Они больше не спрашивают, они утверждают, но с ошеломляющей нежностью. Они двигаются плавно, без спешки, словно вырисовывая что-то важное, запоминая каждую линию. Тепло разливается от точки соприкосновения по всему телу, как горячий сироп. Оно бежит к вискам, к кончикам пальцев, к животу, где завязываются сладкие, трепетные узлы.
Мои губы сами приоткрываются в тихом, беззвучном вздохе. И он принимает это приглашение. Поцелуй углубляется. Становится влажным, горячим. Я чувствую его вкус, лёгкую горчинку шампанского, сладость мандарина и что-то неуловимое, тёмное и пряное. Это сводит с ума. У меня подкашиваются ноги, но руки Никиты, одна на моей щеке, другая на пояснице, держат меня, не давая упасть.
Всё остальное перестаёт существовать. Глухой грохот салютов становится лишь отголосками моего собственного пульса, бьющего в ушах. Даже не почувствовала, когда плед сполз с наших плеч. Холодный воздух больше не кусает кожу, он лишь оттеняет жар, идущий изнутри, от каждого места, где наше тела соприкасаются. Чувствую каждую шероховатость его губ, каждое движение. Его рука на пояснице прижимает меня ближе.
Моя рука, будто сама по себе, поднимается и находит его шею. Кожа под воротником свитера горячая, пульсирующая. Пальцы впиваются в волосы на затылке, и он издаёт тихий, сдавленный звук, почти стон, прямо мне в губы. Этот звук зажигает во мне что-то новое, дерзкое и жадное. Я отвечаю на его поцелуй с той же силой, отбрасывая последние сомнения. Мне хочется раствориться в этом ощущении, в этом вкусе, в этой совершенной, оглушительной правоте.
Мы целуемся, кажется, бесконечно. Пока не перехватывает дыхание. Пока мир не начинает плыть и кружиться. Он первый отрывается, но лишь на сантиметр, чтобы перевести дух. Его лоб прижат к моему, дыхание сбитое, горячее, смешивается с моим. Глаза всё ещё закрыты.
— Полина… — Никита произносит моё имя шёпотом, и оно звучит как молитва, как самое важное слово в эту новогоднюю ночь.
Я не могу говорить. Я могу только кивнуть, чувствуя, как губы, распухшие и чувствительные от его поцелуев, касаются его кожи. И снова тянусь к ним, потому что это — единственное, что имеет смысл. Единственная правда в этом искрящемся, новом, пугающем и прекрасном мире, который родился здесь, на этом балконе, под грохот чужих восторгов. В этом поцелуе было всё: и просьба, и обещание, и страшная, чудесная свобода падения. И я уже падаю.
В клинике, наконец, стихло. Предновогодняя суета — это не только толпы в магазинах, но и взволнованные хозяева, боящиеся, что их питомцы не переживут праздничного застолья. Последнюю пугливую таксу с расстройством желудка от тайком скормленного оливье я отправила домой час назад. Теперь в воздухе пахнет только антисептиком и свежей хвоей.