Бублик, не разделяя моей душевной бури и внезапной остановки, нетерпеливо дергает поводок и тянет меня вниз по лестнице. Я спускаюсь на автомате, ступенька за ступенькой, все еще чувствуя призрачное давление его губ на своих. И это неприличное, предательское трепетание в самой глубине груди, которое отказывается утихомириться.
«Вечером, — думаю я, и мысль звучит как приговор и как обещание одновременно. — Разберёмся вечером».
Полина
Работа — мое спасение. Это единственное место, где всё подчинено логике, протоколу и холодному рассудку. Никаких тёплых семейных завтраков, нежных взглядов и поцелуев в прихожей. Здесь только я, Бублик, сонно вздыхающий в своём углу, пациенты и их тревожные хозяева. Погружаюсь в рутину с каким-то маниакальным рвением. Ставлю капельницу коту, выписываю лекарства, разговариваю с владельцем таксы о физиотерапии. Мои движения точны, голос спокоен. Слушаю истории хозяев, делаю назначения, глажу хвостатых пациентов по голове…
И всё же. Каждые десять минут что-то внутри меня предательски вспыхивает. Поворачиваю голову, будто Никита стоит за спиной. Прикусываю губу и мгновенно вспоминаю, какие они были горячие и мягкие под его поцелуем. Сталкиваюсь взглядом с зеркалом и вижу там ту самую идиотку, которая стояла сегодня утром, прислонившись к двери, пыталась отдышаться, ругаясь вслух.
И каждый раз внутри рождается яростная мысль:
«Это спектакль, Полина. Прекрати. Он просто играл. Ты просто впечатлительная дура!»
Но воспоминание об его пальце, проводящем по моей скуле, упорно не считает себя игрой. Оно слишком настоящее.
«Всё, хватит, — строго говорю себе. — Он актёр, чертовски убедительный, вот и всё».
И вспоминаю его обычное наглое «Цербер, опять жалуешься?» и внутренне хватаюсь за это воспоминание, как за спасательный круг. Да, вот он какой. Настоящий. А тот, с нежными глазами и тёплыми руками — это мираж. Красивый, дурацкий новогодний мираж, созданный для деда с бабушкой. Я слишком много фантазирую из-за недосыпа и стресса.
— Поль, тут бланки пришли, забыла тебе отдать? — в дверь кабинета заглядывает моя медсестра, Таня, с коробкой свежих бланков.
Я вздрагиваю от неожиданности и роняю пинцет. Он с лязгом отскакивает от кафельного пола.
— А, да, хорошо, оставь все же на ресепшене, — бормочу, нагибаясь под стол. Господи, соберись, Андреева.
Именно в этот момент, когда я ползаю на четвереньках в поисках злополучного инструмента, колокольчик двери звенит. Я слышу голос Тани: «Добрый день, чем могу помочь?» и лёгкий, знакомый, раздражающе самоуверенный баритон в ответ: