Прятаться бесполезно. Делаю глубокий вдох, собираю всё своё самообладание в кулак и вхожу. Никита тут же подрывается с места, будто ждал этого момента.
— О, отлично, ты проснулась! — говорит он слишком бодро, слишком живо для утра, но мне это почему-то не режет слух. — Я к бабуле на кухню. По-моему, чай уже заварился. Ты что будешь? Пирог бабушкин или сделать тебе бутерброды?
Он смотрит на меня так, будто от моего ответа зависит судьба мира.
— Конечно пирог, — улыбаюсь я. — Тут даже думать нечего.
— Умница, — кивает он и уже разворачивается. — Завтракаешь, и поедем.
И исчезает на кухне. Я присаживаюсь на диван, Бублик располагается у моих ног. Дед смотрит на меня внимательно, а затем вдруг произносит:
— Я очень рад, что вы с Никитой вместе…
У меня внутри все сжимается. Я просто киваю.
— Знаешь… — он делает паузу, подбирая слова. — Он сильно изменился. После смерти родителей, он редко был по-настоящему счастлив. Жил, работал, улыбался — да. Но это было не то.
Я чувствую, как к горлу снова подкатывает ком.
— Последний раз я видел, чтобы у него так светились глаза, ему было лет пятнадцать, — продолжает дед, слегка улыбаясь воспоминанию. — Мы с бабушкой подарили ему на Новый год первую игровую приставку. Он тогда прыгал по комнате, как сумасшедший.
Я улыбаюсь вместе с ним, хотя в груди уже тяжесть.
— А сейчас… — дед смотрит в сторону кухни, откуда доносится голос Никиты. — Сейчас, когда он смотрит на тебя, его глаза светятся ещё сильнее. Это очень хороший знак, Полина. Очень.
Я улыбаюсь шире. Потому что сказать что-то не могу. Ком в горле становится таким плотным, что любое слово застрянет, выдаст меня с головой.
Если бы вы знали… Если бы вы только знали, что это всё — наглое, глупое враньё.
И самое ужасное, я уже не знаю, что больнее: их возможное разочарование или то, что его слова о «светящихся глазах», всего лишь часть спектакля. И то, что где-то в глубине, предательски и глупо, мне хочется, чтобы это было правдой.
Полина
Торговый центр перед Новым годом — это не просто магазин. Это портал в параллельную реальность, где время течёт быстрее, кошельки худеют на глазах, а здравый смысл сдаёт позиции уже у входа. Мы заходим внутрь, и меня накрывает волной тепла, запахов корицы, мандаринов и чего-то приторно-сладкого, от чего сразу хочется глинтвейна и отпуска. Воздух густой, праздничный, будто его специально взбивали миксером.
Повсюду сияют гирлянды, переливаются огромные шары, доносится вездесущий «Jingle Bells» в двадцати аранжировках, от джазовой до такой, будто её исполняют роботы-пчёлы. Людей — море. И все они куда-то бегут, толкаются, тащат пакеты, детей, мужей и остатки нервной системы. Но что удивительно, лица у них счастливые. Или просто смирившиеся? Даже мне, вечному мизантропу, становится как-то… тепло на душе.