— Ой! — вскрикивает хозяйка, вцепившись мне в рукав так, что я вздрагиваю. — Оно лезет! Смотрите!
— Спокойно, Елена Викторовна, — Полина даже не поворачивает головы, её взгляд прикован к происходящему.
Я чувствую себя участником какого-то сюрреалистичного спектакля, где я статист, которому забыли выдать роль. Стою, взрослый мужик, среди розовых полотенец, которые пахнут дорогим кондиционером, и абсолютно лысой инопланетной кошкой, и наблюдаю, как девушка, с которой у меня всё чертовски сложно и запутанно, творит абсолютное, пугающе профессиональное чудо. Руки у меня сами собой сложились где-то на уровне груди, как у официанта в дорогом ресторане, боюсь лишний раз пошевелиться.
Никита
Полину вообще не узнаю. Она ласковая, когда гладит Нефертити по морщинистому лбу костяшками пальцев в перчатке, и кошка прикрывает глаза.
Она строгая, когда одним ледяным взглядом останавливает попытку хозяйки залезть в гнездо с фотоаппаратом.
Она решительная, в каждом движении, в каждом тихом, но не терпящем возражений слове.
— Ещё чуть-чуть, — говорит Полина. — Молодец… Вот так… Умница…
И через мгновение раздаётся тонкий, жалобный писк. Не крик. Не ор. Писк.
— Есть, — выдыхает Полина. — Первый.
Хозяйка закрывает лицо ладонями и начинает плакать уже по-другому — всхлипывая, смеясь, бормоча что-то вроде «мой малыш».
Я просто выдыхаю. Так, будто всё это время держал воздух в лёгких и только сейчас вспомнил, что вообще-то можно дышать. Мои плечи опускаются сами собой.
Потом второй. Третий. Полина работает чётко, быстро, словно танцует знакомый танец. Иногда бросает мне короткие команды, даже не глядя:
— Никита, салфетки подай.
Подлетаю, как солдат по тревоге.
— Никита, лампу подвинь. Чуть левее. Нет, ещё.
Я послушно двигаю, чувствуя себя ассистентом в операционной и одновременно статистом в фильме ужасов.
— Никита, не падай в обморок, всё нормально.
— Я и не собирался! — возмущаюсь я, хотя в этот момент мне кажется, что я белее этих самых салфеток.
Колени предательски ноют, ладони вспотели, и если бы кто-то предложил мне сейчас стул, я бы не стал гордиться.
И вот, через какое-то время, которое вместило в себя целую вечность, всё заканчивается. Тишина. Не абсолютная, она наполнена тихим посапыванием, едва слышным шуршанием и довольным, хриплым мурчанием Нефертити. Она лежит усталая, почти величественная, облизывая три сморщенных, пищащих комочка, которые под ее языком постепенно превращаются из инопланетных личинок в нечто, отдаленно напоминающее котят. Полина снимает перчатки с характерным щелчком, садится на пол, упираясь спиной в диван, откидывая голову назад, и только тогда позволяет себе устало, по-настоящему улыбнуться.