— Всё хорошо? — тихо спрашивает он, его нога под столом снова касается моей, но теперь уже наверняка нарочно, осторожно.
— Всё прекрасно, — выдыхаю я и заставляю себя улыбнуться. Самой широкой, самой искренней улыбкой за этот семейный завтрак. Потому что этот миг, пусть и фальшивый, пусть и взятый в аренду, он тёплый. И я хочу его запомнить именно таким.
Полина
— Пирог просто волшебный, Галина Николаевна. Спасибо вам большое за такой чудесный завтрак, но мне пора к пациентам.
Желаю всем хорошего дня, зову Бублика — у него в клинике есть свой личный уголок с лежанкой и игрушками, — и иду одеваться. Действия мои механические, будто тело само вспоминает привычный утренний ритуал, пока мозг еще плывет в море странной, сладкой тоски.
Никита выходит следом в прихожую. Молча берет с вешалки мой шарф, и его пальцы, теплые и уверенные, на мгновение касаются моей шеи, когда он обматывает шерстяную петлю. От этого прикосновения кожа под шарфом вспыхивает, словно он оставил на ней невидимый след.
Я беру в руки поводок Бублика… и в следующую секунду Никита притягивает меня за талию. Резко, уверенно, так будто его пальцы знают моё тело лучше меня самой. И хорошо, что я еще не застегнула пуховик. В груди вспыхивает резкая, горячая искра. Дыхание срывается, как будто я шагнула в пустоту с закрытыми глазами.
— Ты только к вечеру вернись обязательно, — тихо просит он.
Я поднимаю взгляд, и всё. Капец! То, что происходит дальше, невозможно объяснить логикой. Эти его глаза… Потерянные, будто он сам не понимает, что с ним творится. Слишком честные. Слишком тёплые. Что это с ним происходит? А со мной? Этот взгляд действует, как удар током — слабый, но разряжающийся прямо в солнечное сплетение. Моё сердце делает глупый, непрошенный прыжок, застревая комком в горле, а потом обрушивается вниз, в самую бездну живота, колотясь о рёбра с такой силой, что я почти слышу его стук в тишине. По спине пробегает холодная дрожь, но внутри жар, разливающийся от центра груди к конечностям, заставляя пальцы слабо покалывать.
— Ага, — выдыхаю я, и это больше похоже на стон, чем на слово.
И прежде чем успеваю отпрянуть, освободиться, что-то сделать — а тело моё будто онемело, отключилось от мозга, — он наклоняется.
Его губы касаются моих.
Мир резко сужается до точки соприкосновения. Сначала это просто прикосновение, легкое, почти невесомое, пробное, будто он сам не верит, что может так прикоснуться ко мне. И мой разум в панике кричит, но тело уже отвечает само: губы размягчаются, будто сами по себе, встречая его. Потом всё меняется. Его губы становятся увереннее, плотнее, смелее. Как будто он принял решение, от которого нельзя отступить. Его рука на моей талии сжимает сильнее, так, что жар от его ладони расходится по животу, обжигая. Вторая рука поднимается, и его пальцы касаются моей щеки, горячие, чуть шершавые, как будто впитывают дрожь, которая пробегает по моей коже… Большой палец проводит по скуле, и это движение, такое нежное, такое непозволительно интимное, заставляет всё внутри перевернуться с ног на голову. У меня ломается внутри что-то важное. Колени наливаются ватой, дыхание теряется. Всё тело становится мягким, отзывчивым, будто кто-то выключил в мозге рубильник «думать» и оставил только «чувствовать».