Возвращаюсь в квартиру Никиты. Он как раз выходит из кухни, навстречу мне, держа в руках большую салатницу. Увидев меня, Никита на секунду замирает, будто забывает, куда шёл. Его взгляд медленно скользит по платью, задерживается на линии талии, на распущенных волосах. Потом он поднимает глаза и возвращается к лицу.

В его взгляде нет прежней насмешки, нет привычной лёгкой, почти автоматической галантности. Он просто молча смотрит, внимательно. Так, словно сверяет увиденное с чем-то важным внутри себя. Эта пауза длится всего пару секунд, но я успеваю почувствовать, как становится тесно в груди. Затем уголки его губ приподнимаются в едва уловимом, очень тихом, настоящем одобрении.

— Давай сюда, — говорю я, подходя ближе, нарушая это странное, молчание. Отнимаю у него салатницу, пальцы на мгновение соприкасаются, и я тут же чувствую, как щёки начинают гореть. — Что ещё нести?

— Всё готово, уже садимся за стол, — отвечает Никита, но взгляд так и не отпускает меня.

— Что-о? — тяну я, чуть приподнимая бровь, пытаясь спрятать смущение за иронией.

— Ничего, — он качает головой. — Пойдём к столу.

Чувствую его ладонь на своей пояснице, уверенную, спокойную, будто это самое естественное место для его руки. Он слегка подталкивает меня вперёд, и мы вместе входим в гостиную, наполненную светом и ощущением чего-то хрупкого, что хочется удержать хотя бы ещё на один вечер.

Стол уже накрыт, мы все усаживаемся. Весь вечер пролетает как один длинный, тёплый вздох. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь без усилий, без пауз на сомнения. Бублик куда-то исчез, наверняка под столом или спит в своем королевском лежаке, а мы с Никитой тихо обмениваемся взглядами через бокалы с шампанским.

Старый год медленно уходит. На экране телевизора идут последние секунды, а мы все словно замерли.

— Семь… шесть… пять… — громко говорит бабушка, улыбаясь.

Я смотрю на экран, на сияющий циферблат, но боковым зрением вижу профиль Никиты. Он не смотрит на телевизор, он смотрит на меня.

— Два!

— Один!

Громко выкрикивают и дедушка и бабушка хором. Бой курантов, тяжёлый, торжественный, разливается по комнате. Крики «С Новым годом!», звон бокалов. Бабушка обнимает деда, целует его в щёку. Я поворачиваюсь к Никите, чтобы сказать что-то обычное, правильное.

— С Новым Годом! — произношу я протягивая бокал.

— С Новым Годом! — протягивает мне в ответ. Затем вдруг вскакивает, ставит свой бокал на стол, и мой тоже забирает.

— Пойдем, — берет меня за руку и увлекает за собой, прихватив плед с дивана.

Мы выходим на балкон. Чёрное зимнее небо над нашим спальным районом разрывают вспышки. То тут, то там, вдалеке и на соседних домах, взлетают фейерверки. Они шипят, рассыпаются ирисками золота, изумрудных брызг, багровых хризантем. Грохот разрывов глухой, праздничный. Пахнет морозом и порохом.