Мгновенно, как ошпаренная, она отдергивает от меня руку и ногу, как от раскаленной плиты, и отползает на свою половину кровати, с силой натягивая мою футболку, которая с глупым упрямством продолжает задираться, обнажая то бедро, то бок. Она выглядит как пойманный на горячем грабитель, пытающийся застегнуть пиджак на все пуговицы, чтобы выглядеть прилично.

— Ты… Мы… Я… — слова путаются, превращаясь в бессвязное мычание.

Со всей силой она тянет за одеяло, пытаясь укрыться, и тем самым стаскивает его с меня, оставляя меня в одних боксерах на всеобщее обозрение. Широко открывает глаза, и с видимым ужасом, зажмуривается, отворачиваясь будто надеясь, что я испарюсь.

Больше не выдерживаю. Смех, который я пытался сдержать, вырывается наружу. Сначала это тихое кхеканье, потом уже откровенный, от души хохот, от которого трясется кровать. Она бесподобна.

— Доброе утро, любимая, — выдавливаю я сквозь смех, садясь на кровати и широко, беззастенчиво улыбаясь. — Спала хорошо? Не храпела, кстати. Молодец. А вот по поводу захвата заложника во сне, есть вопросы.

Бублик, видя, что пробуждение состоялось, а его потребности все еще игнорируются, снова ставит передние лапы на край матраса и издает протяжный, душераздирающий вой, полный собачьего трагизма. Мол, «Люди, я пять минут жду! Пять! Это уже вечность!!»

Полина, все еще розовая, как рассветное небо, переводит растерянный взгляд с меня… на пса… и обратно на меня. В ее глазах читается полная потеря ориентации в этой утренней реальности.

— Он хочет гулять, понимаешь? — говорю я, делая серьезное лицо, будто объясняю ребенку таблицу умножения. — А ты тут занимаешься непотребствами, оттягиваешь рабочий выгул.

— Непотребствами⁈ — вскидывается она, наконец находя голос. Голос хриплый, но уже с привычными искорками ярости. — Я спала!

— И беспардонно вторгалась в личное пространство мирного соседа. Домогалась, если коротко, — невозмутимо констатирую, вставая с кровати и направляясь к гардеробу. Спиной чувствую, как на меня сверлят взглядом два карих лазера.

— Волков!

— Что? — поворачиваюсь и смотрю на нее.

Она снова хочет сказать еще что-то убийственное, но ее взгляд по какой-то причине прилипает ко мне, замирает, приоткрывает рот. Опять краснеет до ушей и поймав себя на этом, снова резко отворачивается. Я тихо смеюсь себе под нос, с наслаждением наблюдая, как у нее поднимаются и опускаются плечи в такт тяжелому, возмущенному дыханию. Лучшее утреннее шоу.

— Ладно, ладно, не кипятись, — говорю я, уже примирительно, напяливая на себя первую попавшуюся футболку и спортивные штаны. — Все, я одет. Можно смотреть. Кризис миновал.