[3] Согласно Данте на восьмом круге ада во второй злопазухе томятся льстецы, погруженные в «кал зловонный».
Кристалл в руке Каина вспыхнул с такой силой, что даже демоны, привыкшие к адскому пламени, зажмурились и отпрянули. Свет прорезал тьму, как лезвие, и ворота дворца Люцифера затряслись, а барельефы падших ангелов на их поверхности застонали. Их каменные лица исказились в гримасах непереносимой боли, словно в них вновь ожила память о Падении — о том мгновении, когда их крылья обуглились, а души разорвались между Небом и Бездной.
— Остановись, упырь! — взревел Бафомёт, но его голос потонул в нарастающем гуле, идущем из глубины дворца, будто сам Ад содрогнулся в конвульсиях.
И тогда раздался Голос. Он прокатился по бесконечным коридорам дворца, заставив всех демонов в округе замереть. Затем они припали к земле, словно удары невидимого бича пригнули их к полу. Даже Бафомёт, чья ярость ещё секунду назад казалась неукротимой, резко замолчал. Его козлиные глаза расширились, а кожистые крылья нервно затрепетали.
— Пропустите их. — прозвучал тихий приказ. Но в нём была такая сила и власть, что даже морозный воздух вокруг нас сгустился, будто сама реальность сжалась и замерла в страхе.
— Но… Повелитель… — прохрипел Бафомёт, и в его голосе впервые за века прозвучало нечто, напоминающее непонимание.
— Ты слышал меня, страж?
Тень за спиной Бафомёта шевельнулась, и демон резко отпрянул, будто его коснулось раскалённое железо.
— Да, Господин!
Ворота с глухим скрежетом распахнулись, и перед нами открылся величественный зал. Мы спустились с палубы Нагльфара и вошли во дворец Люцифера. Пол в зале был выложен зеркальным ониксом, но отражения в нём были «неверными». Тени двигались сами по себе, извиваясь, как черви под стеклом и, если приглядеться — среди них часто мелькали лица. Лица тех, кто когда-то пал вместе с Денницей.
Колонны, выточенные из чёрного обсидиана, уходили ввысь, теряясь в клубящемся тумане под сводами. Их поверхность была испещрена рунами — древними, старше самого Ада. Они мерцали тусклым багровым светом, словно в глубине камня тлели угли.
По стенам тянулись «фрески Падения». На них — ангелы с распростёртыми крыльями, низвергающиеся в Бездну. Их сияющие доспехи плавились, а лица искажались в крике, который никто не услышал. А внизу их уже ожидало море огня, среди языков пламени которого они трансформировались, превращаясь из прекрасных ангелов в уродливых демонов.
В глубине зала стоял трон, высеченный из цельного куска тёмного янтаря, внутри которого пульсировали огненные жилы. Они сходились в центре, образуя сигил — тот самый, что украшал ворота, но здесь он был еще более «живым». Он словно дышал, сжимался и расширялся, будто сердце какого-то исполинского существа.