Я не стал пробовать подняться, а попросту сполз по алтарю на пол, и сел, используя его как спинку. Голова кружилась. В ушах — шум, как от мощного прибоя. Оказывается, переход из мира мертвых в мир живых основательно бьёт по здоровью.
— Я был… на болоте… — прошептал я. — Стигийском болоте. — Я видел их души… Глории и Черномора… Разговаривал с ними…
— А Афанасий? — спросил дед.
— Его души не было в мире мёртвых.
Отец Евлампий перекрестился:
— Господи, сохрани…
— Что они сказали? — нахмурился дед, словно предчувствуя что-то не очень хорошее.
— Они погибли, будучи уже лишёнными свих даров…
Дед с отцом Евлампием помогли мне подняться, и мы вместе вышли на свежий воздух. После жуткой вони Стигийского болота свежесть утреннего воздуха Пескоройки была просто необычайной. Я вдохнул его полной грудью — и почувствовал, как живое тепло возвращается в мое тело.
Каждый вдох был как глоток чистейшей родниковой воды после долгой жажды. Лёгкие, ещё несколько минут назад наполненные смрадом гниющих болот потустороннего мира мёртвых, теперь жадно вбирали прохладный утренний воздух, приятно пахнущий хвоей и опавшими листьями.
Я огляделся — серое утреннее небо на востоке уже розовело от первых солнечных лучей, деревья слегка покачивались от свежего осеннего ветра… Здесь всё было так, как должно было быть — живое и настоящее, в отличие от иллюзорности мира мертвецов.
— Ты бледный, как сама смерть, — буркнул дед, но в его голосе сквозила не грубость, а самая настоящая забота. — И борода у тебя… седая… И когда только успела отрасти? Похоже, что ты за одну ночь стал старше на лет на двадцать!
Я коснулся лица — и действительно почувствовал под пальцами жёсткую щетину, густую, словно я не брился минимум месяц. Мой мертвый дедуля оказался прав — у меня была борода. И это, отнюдь, не иллюзия.
И еще — я чувствовал, что во мне пульсирует сила. Но не такая, как раньше. Нет. В чем разница, я пока не смог разобраться… Но было такое ощущение, словно часть Нагльфара, часть Черномора, часть Глории и даже часть мира самого «мёртвого мира» навсегда осталась во мне.
Я чувствовал, как эта магия течёт по моим меридианам, как кровь по венам. И я мог реально ей управлять. Я поднял руку — и над ладонью, совершенно без усилий, без всяких заклинаний и печатей, вспыхнул огонь. Маленький, чёрно-изумрудный и почти прозрачный.
— Ну вот, — сказал я, улыбаясь во весь рот. — Значит, не зря прокатился…
Отец Евлампий отшатнулся.
— Это что ещё за дьявольщина? — воскликнул он, снова крестясь.
— Да не дьявольщина это, — хмыкнул дед, прищурившись. — Это, батюшка, как раз наоборот! Это — дар. Оттуда?