Скорее всего, многие из сослуживцев нашего десятника уже отправились на тот свет. А сам Степан Порфирьевич использовал все имевшиеся возможности, чтобы получить перевод с севера к нам, на юг, где было спокойно и можно было дослужить до военной пенсии.
Пенсия-то у него будет. И надбавки будут. И за выслугу, и за опасную службу, и, конечно же, за потерю ног. Тут можно не сомневаться: всё будет по-честному. Русское царство своих солдат не обижает. Рублей шестьсот на круг будет получать, а это огромные деньги. Деньжищи, можно сказать.
Вот только выращивание ног стоит, как минимум, тысяч сто… Это частная процедура, которую проводят исключительно такие вот, как его сиятельство, который меня лечил.
А эти потомственные двусерды, учившиеся на лекаря в престижных училищах для богатых мальчиков и девочек, страшно далеки от простого народа. И цены они снижать не будут. Даже ради старого воя, который всю жизнь положил на то, чтобы им, этим богатым деткам, хорошо жилось и комфортно охотилось на отродьев Тьмы.
А Степану Порфирьевичу уже почти пятьдесят. Возраст выхода на полную военную пенсию на Руси — как раз в пятьдесят. Сколько ему жить осталось? В лучшем случае, лет сорок. В лучшем! А скорее всего, с учётом ранения — лет двадцать-двадцать пять. Значит, если мне не изменяет мысленная математика, то если он будет жить на двести рублей в месяц, откладывая четыреста — как раз через двадцать лет накопит на восстановление ног.
И будет ли он вообще откладывать при таких вводных? Я вот не уверен. Лучше уж прожить двадцать очень сытых лет с протезами, чем двадцать впроголодь и ещё двадцать с ногами, но уже старым и больным.
Но было кое-что ещё. И это я понял, только войдя в палату. Понял по тому, как десятник впился взглядом в мою правую щёку, на которой виднелся острый язычок изменённой кожи.
И да, Степан Порфирьевич рад был меня видеть. Рад был, что я жив и со мной всё хорошо. И благодарен был за то, что я вытащил его из боя на своей спине.
И всё было хорошо в нашем общении. Мальчик Федя даже и не понял бы, что что-то не так. А вот Андрей Рыбаков всё почувствовал и осознал.
В глазах десятника стоял только один вопрос: почему он, а не я? Почему он, старый вой, пачками убивавший отродьев Тьмы, так и не получил второе сердце, которое продлило бы его жизнь лет до ста пятидесяти?
А этот молодой пацан, который пороху-то не нюхал, и у которого впереди и без того целая жизнь — получил!
Почему он, всю жизнь сражаясь с Тьмой, закончил свою службу безногим инвалидом, а пацан — дворянином? Где справедливость? За что его так?