Фермин нахмурился:
– Продолжайте.
– Она беременна.
Фермин смотрел на меня, как громом пораженный. Его лицо вдруг приняло непроницаемое, суровое выражение.
– Ради Бога, Фермин, не смотрите на меня так!
– А что вы хотите, чтобы я сделал? Предложил вам сигару?
Я попытался встать, но сильная боль и Фермин помешали мне.
– Я должен ее найти, Фермин.
– Спокойно, спокойно, не горячитесь. Сейчас вы не в состоянии никуда идти. Скажите мне, где девушка, и я приведу ее.
– Я не знаю, где она.
– Не могли бы вы немножко поконкретнее…
В дверях показался дон Федерико с чашкой дымящегося бульона в руках. Он тепло мне улыбнулся:
– Как ты себя чувствуешь, Даниель?
– Спасибо, дон Федерико, мне уже гораздо лучше.
– Выпей-ка эти таблетки с бульоном.
Они с Фермином переглянулись, и тот кивнул:
– Это снимет боль.
Я проглотил таблетки, запив их бульоном, у которого был терпкий привкус хереса. Дон Федерико вышел из комнаты, тактично прикрыв за собой дверь. Только сейчас я заметил, что на коленях у Фермина лежит рукопись Нурии Монфорт. Часы на туалетном столике показывали час. «Час дня», – предположил я.
– Снег все еще идет?
– Это слишком мягко сказано – на улице настоящая снежная буря.
– Вы это уже прочли? – спросил я, указывая на рукопись.
Фермин молча кивнул.
– Я должен найти Беа, пока не стало слишком поздно. Мне кажется, я знаю, где она.
Я сел в постели и огляделся. Стены почему-то качались, словно водоросли в пруду, а потолок все время уплывал куда-то вверх. Голова так сильно кружилась, что встать на ноги я уже не смог. Фермин снова уложил меня на раскладушку.
– Вы никуда не пойдете, Даниель.
– Что это были за таблетки?
– Пилюли дядюшки Морфея. Будете спать как убитый.
– Нет, мне сейчас нельзя…
Кажется, я бормотал что-то еще, но веки словно налились свинцом, и я провалился в пустоту, забывшись тяжелым, пустым, бесконечным, как туннель, сном. Сном виновных.
Уже подкрадывались сумерки, когда наконец тяжкий сон, давивший мне на грудь бетонной плитой, растаял, и я открыл глаза в темной комнате, где только две оплывшие свечи, мигая, несли вахту на тумбочке. В углу Фермин, развалившись в кресле, храпел так громко, будто был в три раза крупнее, чем на самом деле. На полу у его ног, словно пролитые бумажные слезы, валялись разбросанные листки рукописи Нурии. Боль уже не разрывала мою голову на части: она тихонько пульсировала где-то глубоко-глубоко внутри. Я на цыпочках выскользнул из комнаты и очутился в маленькой гостиной с балконом и дверью, ведущей, как мне показалось, на лестницу. Мое пальто лежало на стуле, ботинки стояли рядом. Из окна струился красноватый свет, переливаясь радужными бликами. Я подошел к балкону и увидел, что снег все еще идет. Крыши домов были едва различимы в белой мгле, отливавшей алыми всполохами. Вдалеке виднелись башни индустриального училища, словно острые стрелы, пронзающие густой туман в закатных отблесках красного зимнего солнца. На заиндевевшем оконном стекле я написал: «Я пошел искать Беа. Не ходите за мной. Я скоро вернусь».