Соколов листал толстую книжку со сказками, малыши рассаживались на мягком ковре. Они смотрели на меня с присущим их возрасту любопытством, но все с той же настороженностью, будто я могла их обидеть.

И я ведь могла. И чуть не сделала это.

Соколов читал сказку, меняя голос в диалогах. Он не был ни начальником, ни монстром, ни тем, кто яростно зажимал меня в углу. Он был другим. Улыбчивым, добрым, смешным. Настоящим. Дети хохотали над его голосом и шутками, и он смеялся с ними.

Он — не вор. Он — отец.

Я не помнила своего отца, но много времени проводила с родителями Лики. Когда мы были маленькими и сидели в комнате, ее папа громко стучал в дверь, а потом заходил, говоря грозным голосом:

— Я злой дракон и пришел съесть двух маленьких девочек!

Мы визжали, кидали в него подушки, прятались под одеялом. Отец смеялся и уходил, пока мы придумывали план, как прогнать дракона. Папа Лики стал для меня примером. И сейчас, глядя на Соколова, я видела того самого дурашливого дядю Игоря — идеального по моим меркам отца.

Я не знала, кто эти дети и почему Соколов здесь. Но горящие глаза малышей, их смех над его шутками показывали важную вещь — он приходит не как гость. Не как посетитель больницы или обычный куратор, проверяющий пациентов для галочки. Он был дома. И малыши смотрели на него, большого и взрослого дядю, как на драгоценность. Их любовь казалась настолько очевидной, что не нуждалась в словах.

Соколов захлопнул книгу и обвел детей взглядом.

— Что расскажете? — сказал он.

Девочка в розовой футболке села на колени, подавшись вперед и тихим, тоненьким голоском произнесла:

— А где Марьяна? Она умерла?

У меня похолодело внутри.

— Нет, Жанна, ты чего? Она в другой палате проходит лечение. — Соколов говорил спокойно, расслабленно, но глаза резко погрустнели.

— Она тут свалилась! — подхватил Илья. — Шла, шла и бам! Упала!

— С Марьяной всё будет хорошо. Скоро она вернется к вам.

Соколов поднялся с кресла, пытаясь уйти от неприятной темы. А у меня начали складываться кусочки пазла. В тот день он уехал сюда, к этой девочке. Его сердце такое огромное, что вмещает всех этих детей, болит за каждого из них. И от этой мысли мне не хватало воздуха.

— Всё, бандиты, завтра я приду и побуду с вами подольше!

Соколов снова распахнул руки, и дети с улыбкой потянулись к нему. Только он больше не улыбался. Прижимал лысые головы к себе и смотрел в никуда.

Мы вышли из палаты, но Соколов не ушел далеко. Остановился возле стены, с силой провел ладонью по лицу, пряча от меня свой взгляд. Но я все равно чувствовала его боль. Она просачивалась с воздухом из легких, напитывая всё вокруг себя.