И вот, оказавшись в его машине, с его запахом, я оставила злость там, за дверью. Как и мысли о своем будущем, которое точно нельзя назвать светлым. Жизнь разрушена окончательно и бесповоротно, а мне остается разгребать последствия неправильно выбранной профессии.

Если бы я могла, то вернулась в прошлое. В тот самый день, когда Юра появился в офисе моего начальника, присел на край стола и сделал «заманчивое» предложение. Пообещал золотые горы, решение финансовых проблем, хорошую работу в газете. А я была на грани нервного срыва — мать больна, нужны лекарства, а шеф оказался козлом.

Вернись я в прошлое, выгнала бы Юру со своего стола. Проблемы, конечно, не решились бы, в сравнении с тем, что происходит сейчас, оно кажутся абсолютной мелочью.

Я не знала, что хуже: мое разоблачение или то, что это сделал человек, который несмотря на мою растоптанную жизнь, вызывает совсем другие эмоции. Не те, которые он заслужил.

В этой машине, на этом самом месте я впервые посмотрела на Соколова другими глазами. Он не был шефом, не орал и не унижал. Он впервые проявил заботу и вез меня на обед. Красивый, сильный, спокойный. Не монстр, а просто мужчина, с которым кажется безопасно.

Даже сейчас, после стольких унижений и боли, чувства щекочут внутри. Я хотела придушить его, но смотрела на руки, лежащие на руле. На серьезный профиль осунувшегося лица. Он ждал удара от меня, готовился потерять компанию и получить самую страшную месть от женщины, которую он обидел. И я должна была это сделать. Но вместо этого приехала к нему, согласилась сесть в машину и поехать куда-то за правдой.

Соколов остановил машину у больницы, но выходить не торопился. Смотрел на стену, постукивая пальцами по рулю. Напряженный, готовый сорваться с места, так и оставив свою тайную при себе. Я по-прежнему молчала, хотя вопросов было очень много. Ждала, пока он соберется с мыслями и покажет то, ради чего мы здесь.

Наконец, Соколов повернул ключ и заглушил двигатель. Повернул ко мне грустные глаза — в них не было ни капли той злости, с которой он обычно смотрел на меня. Только глубокая печаль, словно он готовился к казни. Этот взгляд сбивал с толку, превращал его в человека, заставляя испытывать жалость. Я сжала кулаки, пытаясь справиться с желанием поддержать его, сказать какие-нибудь глупые, ненужные слова.

— Идем, — произнес он тихим, хриплым голосом, хватаясь за ручку.

Я покорно шла за Соколовым до больницы, потом до кабинета главного врача. С ним все здоровались с улыбкой — он здесь точно не в первый раз.

Мне выдали чистый больничный халат и высокие бахилы, медсестра обработала руки и лицо антисептиком. Я все еще не понимала, что происходит, но молчала. И когда мы поднимались по лифту тоже не произнесла ни слова.