Когда он вышел из палаты, я вытирала остатки слез. Он посмотрел на меня с таким явным вопросом: ты еще здесь? Но я промолчала. В стенах больницы я не выронила ни слова, потому что сказать было нечего.

— Какой план? — спросил он у главврача, пока мы спускались на лифте.

— Пересадка костного мозга нужна. Донора подходящего не можем найти.

— В зарубежные банки делали запросы? — Он говорил деловым тоном, словно только что не плакал рядом с больной девочкой.

— Сделали. Нам бы местного донора.

— Ищите везде. Если найдется, оплатим ему переезд, жилье и все остальное. Соглашайтесь на любую сумму.

Главврач коротко кивнула и проводила нас до двери.

На улице я сделала такой глубокий вдох, будто не дышала все это время. Соколов быстрым шагом дошел до машины и сел на водительское кресло, опуская стекло. Я остановилась рядом с ним, еще разглядывая больничные окна, где маленькие дети ждут не только выздоровления, но и его — человека, который отдает им всего себя.

— Почему ты мне сразу не рассказал? Я бы ушла, узнав правду, — тихо произнесла я.

— Ушла? Да вы топчете всех подряд! Не нашла бы компромат, так придумала бы.

Я опустила голову, вглядываясь в серые глаза, в которых больше не было ненависти.

— Ты когда копал под меня, мог бы узнать о людях, с которыми я работала. Они все — воры! Они отмывают деньги!

Я покачала головой, ожидая споров. Но он молчал.

— Пока ты спасаешь этих детей, те бизнесмены воруют деньги! У детей, стариков, больных. Они запускают руки в детские дома и больницы, обманывают пенсионеров. Ты отдаешь все, что у тебя есть, а они забирают последнее! Деньги на хорошие медикаменты и оборудование, на качественное питание. И ты берешься меня осуждать?

И снова тишина. Лишь бегающие глаза как знак того, что он думает над моими словами.

— Я не горжусь тем, что делаю. И уж точно я не лучше тебя. Но осуждать меня не стоит. У меня тоже есть границы, и узнай я правду о тебе с самого начала, оставила бы в покое.

Я залезла в сумку, достала два украденных листочка и передала Соколову. Он забрал документы, кинул быстрый взгляд и посмотрел на меня.

— Тебя никто не тронет. Спокойно работай, спасай детей.

— Но… я унижал тебя… — тихо сказал Соколов.

— Поверь мне, это цветочки по сравнению с тем, что ...

Я прикусила язык, не договорив о том, что унижения матери были намного сильнее.

— Что? — давил Соколов.

— Неважно. — Я махнула рукой, опустив голову. — Это уже неважно, и тебя не касается.

Я отступила от машины, пытаясь уйти, но он остановил меня.

— Лиза! — крикнул он мне в спину. — Садись, я отвезу тебя.