— Это... это ложь, — прохрипел он. Но в его голосе не было уверенности. Было отчаяние.
— Результаты на столе, — безжизненно произнёс Михаил. — Мать твоего... биологического отца уехала за границу, узнав, что её сын "натворил дел". Он сам сбежал, бросив тебя и твою мать. А она, — продолжил Владимир, — решила повесить ребёнка на меня. И повесила. На двадцать лет.
Он посмотрел на Артура, и в его взгляде промелькнула агония. Двадцать лет отцовства. Двадцать лет любви, гордости, заботы. И всё это — мираж.
Артур задышал часто и прерывисто. Он смотрел на мужчину, которого считал отцом, на эти проклятые бумаги. Весь его мир, вся его опора, всё, что делало его Артуром — сыном, наследником, продолжателем рода — рухнуло в одно мгновение. Он был никем. Побочным продуктом чужой трусости и расчёта.
— А я? — вырвалось у меня шёпотом. Все повернулись ко мне. — А что... что со мной? С нашей... семьёй?
Михаил медленно перевёл на меня взгляд. И в его глазах, среди всей этой боли, появилась какая-то странная, усталая нежность.
— Ты, Алина, — сказал он тихо, — ты остаёшься моей дочерью. Моей кровной дочерью. В этом я тоже уверен.
Тишина после его слов повисла в воздухе тяжелым, звенящим грузом. Я смотрела на эти бумаги, на официальные печати и сухие строчки, но мой мозг отказывался их воспринимать. Это была какая-то абсурдная, дурная шутка. Не могло же все рухнуть настолько окончательно. Не могло же оказаться, что все мы — всего лишь пешки в какой-то давней, грязной игре взрослых.
— Нет, — прошептала я, глядя на Владимира. — Это ошибка лаборатории. Это должно быть ошибкой.
Моя мать наконец подняла голову. Её лицо было размыто слезами, но в нём читалась странная решимость — решимость человека, которому нечего больше терять.
— Нет ошибки, Алина. Это правда. Вся правда, котора ятолько сейчас наконец разрешилась.
Я перевела взгляд на Артура. Он стоял, опершись ладонями о спинку кресла, его плечи были напряжены, как струны. Он тоже смотрел на документы, но его взгляд был пустым, остекленевшим. Он не верил. И я не верила. Мы оказались в одной лодке, но это не было утешением. Это было новой, страшной бездной.
— За что? — тихо, но отчетливо спросил Артур, не отрывая взгляда от стола. Он обращался не к Владимиру. Он спрашивал у жизни, у судьбы, у всего несправедливого мироздания. — Я же всё делал правильно. Я был сыном. Я был наследником. Я… — его голос сорвался. Вся его бравада, всё его высокомерие испарились, оставив после себя лишь растерянного, преданного мальчишку.
Владимир тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. Он выглядел на двадцать лет старше.