Он снова не пытался меня утешать, но я слушала его, и стыд постепенно переставал жечь щеки.

— Я слышала об этом. Обе покойные герцогини были высокого происхождения. Тем более лестно для меня было, что он женился именно на мне.

— Ты хочешь знать, почему?

Тон Бруно не изменился, но этот вопрос прилетел мне в спину камнем.

Я развернулась, окинула его, все так же сидящего на диване, долгим взглядом, и медленно подошла ближе.

— Для начала я хочу знать, что, черт побери, произошло в лесу. Вы что, подрались?

Сама идея об этом казалась абсолютно безумной, но Бруно вдруг засмеялся очаровательно и искренне, откинув голову на спинку. Как будто остался очень доволен моим предположением.

— Совсем немного. Удо даже под проклятием остается собой, а значит, случаются моменты, когда привести его в чувство может только пара тумаков. Если тебя хоть немного это утешит, я первым не начинал.

Продолжая смотреть на него, я стиснула пальцами подол, потому что больше всего на свете в эту минуту мне хотелось швырнуть в Бруно первым подвернувшимся под руку предметом.

К его же собственному счастью, это он тоже понимал, потому что перестал наконец смеяться.

— Удо мой младший брат.

Не то чтобы я совсем не ожидала подобного, но колени все равно подогнулись, и я опустилась в кресло, стоящее у стола.

— По отцу или по матери?

Упереться взглядом в отполированное дерево было проще, чем выдержать взгляд, которым Бруно прожигал меня.

— И то, и другое. У нас одни родители. Но они решили сделать так, чтобы обо мне никто не знал.

Посмотреть на него в ответ мне все равно рано или поздно пришлось бы, и я подняла голову, чувствуя, что подогретая нетерпением злость окончательно уступила место растерянности.

— Как это?

Бруно хмыкнул, и как будто отпустил меня. Пробежав глазами по освещенной лишь несколькими свечами большой комнате, принялся разглядывать стакан, который по-прежнему держал в руках.

— Наша мать была из мещан и не соответствовала отцу по положению.

— Так же, как я Удо?

— Да. Старый герцог поклялся скорее отречься от него, чем допустить эту свадьбу. Отца отправили в Столицу, нашли для него службу, обязывающую оставаться там неотлучно. Мать, поняв, что беременна мной, уехала так далеко, как сумела добраться. Когда дед умер, а отец стал волен жениться на ком хочет, встал вопрос, что делать со мной. Мне было два года, и нужно было либо признать меня и всю жизнь затыкать рты тем, кто шепчется о том, что герцог Керн благородно воспитывает непонятно от кого прижитого незаконно рожденного ребенка. Либо найти для меня хорошую кормилицу и няньку, и сделать вид, что меня не было вовсе.