Алексей, как и его отец, предпочитал ездить в Сергиев Посад. А я, когда возвращался из Ярославля в Москву, или наоборот, обязательно останавливался в Александрове, построив в Кремле небольшую хоромину на пять комнат. Мы и сейчас, путешествуя с жёнушкой, гостевали и в Александрове, и доехали до Ярославля. Где более двух недель прожили в моей усадьбе на берегу Волги. Волга Евдокии понравилась. Она даже Москву-реку видела раз двадцать за всю свою жизнь, а тут Волга и катание по ней на санных конных упряжках.
Понравилась Евдокии и моя усадьба, которую я с помощью голландских мастеров и моих «ноухау» слегка переделал, установив водяное отопление. Получилось очень дорого, но зато в усадьбе не было комнат, где нужно было ходить в тулупе и валенках. Жёнушка это оценила в первый же день.
В Москву мы вернулись хоть и уставшие, но довольные и Дуся, как я стал в конце концов звать свою жену (ну не прижилось имя Ева, не прижилось) отпустила меня во дворец махнув на меня рукой.
Государь был занят разбором каких-то иностранных бумаг и тоже лишь махнул на меня рукой. Вот я и погрузился в чтение вопросов и ответов, правил, полкований, чинов божественных литургий, рассуждений о Стоглаве. Я очень увлёкся, не смотря на косноязычие и не заметил, что государь наблюдает за мной.
— Что? — спросил я.
— Ну как? — спросил он.
— Полная жопа, — сказал я. — Думаешь всё это примут?
— Хм! А куда они денутся? Ты же это предвидел?
— Это, государь!
— И про анафему ты угадал.
— Да? — «удивился» я. — Была анафема старообрядцев?
— Была, — вздохнул государь. — Другого пути не было. Упёрлись рогом и всё тут. Не примем, говорят, новые уставы. Ну, я и приказал Макарию. Не хотел, стервец. Пятьсотен рублей выторговал. Вот так вот, Стёпушка. Пятьсотрублей, и все враги преданны анафеме.
— Враги ли? — спросил я.
— Конечно враги.
— Заблудшие они.
Царь скривился и махнул рукой.
— Да брось ты!
— Они лаются так, что народ колеблется и возле соборов против меня кричат хульные слова. Против государя своего, Богом помазанного. Разве это не враги?
— Получается, что враги. Теперь, государь, или ты их или они тебя. Помнишь я тебе говорил?
Царь вздохнул.
— Помню, Стёпушка. Надо мне к тебе в Измайлово приехать. Устал я что-то.
Царь потёр кулаками воспалённые глаза. Было облачно и солнце где-то спряталось за серыми комьями, готовыми разродиться снегом.
— Кстати, — сказал я. — У нас с твоей дочерью, кажется, скоро будет ребёнок.
— Скоро? — удивился царь. — Как скоро?
— Э-э-э… Ну… Месяца через четыре. Кхе-кхе…
[1] 22 октября.
С именем жены мне, не повезло. Как я не рассматривал варианты «детских» имён Евдокии, ни одно из них не нравилось и слетая с моих губ, вызывало у меня гримасу отвращения. Все эти: Авдотья, Евдокея, Евдокиюшка, Евдя, Евдоня, Доня, Дона, Доняха, Доняша, Евдося, Дося, Евдоха, Евдоша, Доша, Евдуня, Дуня, Дуняра, Дунятка, Дуняха, Дуняша, Евдуша, Душа, Авдотьюшка, Авдотька, Авдоня, Авдоха, Авдоша, Авдуля, Авдуся, Дуся — воротило меня. Наконец, я выбрал формой обращения к жене «Душа моя», а в обиходе — Доня, Доняша. Тем паче, что имя реки «Дон», для меня значило много.