Эти шхуны мы собирали уже на Кабардинской верфи, построенной в устье Сунжи, спрятанной от штормов за длинным мысом-полуостровом.

Отстояв первую «семейную» заутреннюю, мы с Евой прошли в «банкетный» зал, где за время службы безобразие, устроенное гостями, прибрали, перестелили скатерти и уставили свежеприготовленной снедью. Свадьба продолжалась по второму кругу. Тут уже в здравницах принимали и мы с Евой участие. Кричали «горько» и мы целовались, едва касаясь друг друга губами.

С моей стороны сидела жена младшего брата Бориса Ивановича Морозова Глеба — Феодосия и её шестнадцатилетний сын Иван. Боярыня Морозова считалась моей посаженной матерью за свадебным столом, Иван — дружкой. Они, вроде как, были моими родственниками, так как Борис Иванович поручался за меня перед Богом при крещении.

А боярыню Морозову, сподвижницу протопопа Аввакума, сошлют в город Боровск и уморят в яме голодом. Слишком она рьяно поддержит старообрядчество. Сейчас она вела себя весьма благостно и на царя Алексея Михайловича смотрела со смирением, а на мою Евдокию и на меня с умилением.

На второй свадебный день новоиспечённому мужу полагалось «набраться» под завязку и меня пытались споить все, кому не лень: от самого царя, до последнего боярина. Если я пить не хотел, поили Ивашку Морозова. Но тот набрался сразу же и едва не сполз под стол. Боярыня Морозова махнула кому-то рукой и моего «родича» вытащили из-за стола и уволокли куда-то в глубину зала за портьеру.

Пришлось пить самому, но потом, под укоризненным взглядом жены я претворился «набравшимся» и она сама, с помощью трёх княжичей, отнесла меня в нашу светёлку. Там она, после моего подмигивания, выгнала помощников и заперла дверь на ключ. Во всех дверях были врезаны мной придуманные ранее дверные замки. Мной придуманные, а выкованные голландским кузнецом.

— Молодец, что так удумал, — похвалила жена. — Надоели они мне. Никогда не думала, что свадьба — это так утомительно. С детства мечтала, зная, что не судьба, но такого и представить себе не могла. Ещё солнце едва к полудню приблизилось, а я уже никакая.

Свадьбу гуляли пять дней. Три дня в моём дворце, два дня в царском Кремлёвском. Прошлись по Московским соборам, раздали милостыню, подарки, потом поехали по монастырям и только в конце марта, когда потекли ручьи, вернулись в Москву.

В феврале Большой Московский собор закончил свою работу с тем же результатом, что и в моём времени, как я мог судить, прочитав соборные документы. Их, два раскрытых сундука, я увидел у государя в первый же день нашего с супругой приезда из Александровской слободы, где в ускоренном темпе велись восстановительные работы в Кремле. Кремль в Александрове был совсем разрушен и его никто не собирался восстанавливать. Сразу после свадьбы мы с супругой уговорили царя отдать нам сей Кремль, почему-то нелюбимый первыми Романовыми. Наверное потому, что то была вотчина Рюриковичей и в частности Ивана Васильвнича, очень любившего Александров.