— Светлана Витальевна, — сказал он доверительным тоном, — вам в институте преподавать не надоело?
У Чернобурки удивлённо дрогнула нижняя челюсть.
— Переходите к нам на постоянную работу, — предложил генерал, — вон, Георгию в группу толковые офицеры нужны, и вы по всем параметрам подходите, — он выдержал паузу, дав Жоре и Светлане обменяться быстрыми взглядами, и продолжил: — Вы идеально залегендированы под развёртывающуюся операцию. Нам предстоит очень предметно поработать с молодёжью Ленинского района. Мы бы вас летом повысили до завсектора райкома, будете курировать комсомол, заниматься молодёжью. Новые формы работы… Фотовыставки, поддержка всяких нестандартных начинаний… Вот эти поисковые экспедиции — и мы поддержим, и из райкома идут сигналы о желании работать с этим почином. Григорий Васильевич, — тут Блеер многозначительно кивнул куда-то в сторону Смольного, — также готов поддержать. Нужное дело, со всех сторон. И павших похороним по-человечески, и молодёжь воспитаем. И, заметьте, тут появляется ещё и очень интересное новое поле для вербовки иностранцев. Тут же не только американцы… И немцев западных можно привлечь, и датчан, и французов… Кто только против нас не воевал. Очень перспективное направление, и как раз в области ваших интересов: новые методы идейно-политической вербовки. Преподавать, конечно, хорошо, но живая работа во сто крат лучше. Подумайте об этом, Светлана.
— Я… — голос у Чернобурки дрогнул. Она посмотрела на Минцева, увидела что-то в его глазах и покраснела, — я согласна.
Среда, 10 мая 1978 года,
утро
Ленинград, 8-я Красноармейская улица
Первый день после экспедиции в школе выдался шебутной. Меня всё время куда-то дёргали: то на доклад в комитет комсомола, то Зиночка с Биссектрисой желали много вкусных подробностей, а то и просто зажимали в угол группы интересующихся. До подвисшего «персонального вопроса» я добрался лишь на последней переменке.
— Кузя, — негромко позвал я Наташу и направился к чёрной лестнице. Девушка послушно двинулась за мной.
Мой расчёт оказался верен: после пятого урока, когда в школе остались лишь «старшаки», здесь, на дальней лестничной площадке была укромная тихая заводь.
— Итак, — я обернулся к Кузе и объявил: — Наказание. Но для начала: ты признаешь моё право тебя наказать?
В карих её глазах запрыгали жизнерадостные чёртики. Потом она скромно опустила ресницы, сложила руки на переднике и спросила жалобно подрагивающим голоском:
— Будешь дрючить?
— Наташа, — сказал я задушевно, — могу и не дрючить. Просто расходимся — и всё.